Поколение М, стр. 85

Переселилась в Palm Beach. Минимальные налоги, земной рай.

Выкинула из головы все мысли о бизнесе. Назначила своим основным бизнесом уход за собой и за садом. На мониторинг инвестиций достаточно одного часа в день.

Про бывшего мужа думать перестала.

И что самое поучительное? Когда Лола удалила из своей праны токсичную ненависть, Карма исполнила всё сама.

В феврале, когда Россия окончательно свихнулась и все тамошние бизнес-проекты накрылись, «Манхэттен консалтинг» лопнул. Джош всё потерял, еле унес ноги, а стерва-жена осталась в Москве, ребенка ему не отдала. Теперь погорелец, пожилой бэйби-бой, приживальничает в семейной компании, которой руководит его младший брат. Так ему, гаду, и надо.

Закончил шипеть Дружинин — подхватил второй урод, Савчук. Хищно заулыбался.

— Психуешь, подстилка американская? Правильно делаешь. Выперли вас из России, выпрем и отовсюду. Из Европы, из Азии, из Африки. Смотрела кино «Иногда они возвращаются»? Это про нас. Мы вернулись. И больше не уйдем, не надейся…

Лола убрала звук, чтобы не слышать противный скрипучий голос. Валера продолжал что-то говорить, губы по-змеиному изгибались.

Слава одобрительно кивал. Нора грустно смотрела на собаку, Щипок страдальчески морщился, Катя растерянно хлопала глазами, Лидка придала взору царственную рассеянность.

Савчук на что-то захохотал — глумливо, широко, во все импланты.

Лола включила звук.

— …валяйте, ползайте на коленках перед черными. Меняйте гендер, уродуйте мозги своим детям. Нам и делать ничего не нужно. Вы сами себя угробите.

Что бы такое сказать, чтобы его, скотину, перекосило?

— Валерочка, ты на фронт летишь? — задушевно спросила Лола. — Вот тебе мое пожелание. Пусть твой самолет собьют, но ты, пожалуйста, не разбивайся. Попади в плен, посиди там до победы Украины. А потом, после Гааги, — в тюрьме, до конца твоей крысиной жизни. Я тебе пришлю хороших книжек почитать. Обещаю.

Сказала — и отключилась. Пусть любуются на квадрат Малевича, орки поганые.

НОРА

Нора погладила Лушу, еще больше разнервничавшуюся от звука злых голосов. Полчаса назад делала собаке укол от несварения, старая дуреха панически боится шприца и потом надо долго сидеть с ней в обнимку, пока не успокоится.

И ничего ей не объяснишь, не расскажешь, думала Нора. Не про Лушу, а про двоюродную сестру. Сидит в своей Флориде, ни черта в наших делах не понимает. Что в переписку может сунуть нос «товарищ майор», а телефонный разговор запросто подслушают. После каждого Лолиного мейла с обличениями приходится чистить почтовый ящик.

Когда-то, сорок лет назад, после первого Лолиного отъезда, было по-другому. Кузина всё понимала. В письмах соблюдала осторожность, во время редких международных звонков тоже говорила только про личное. Но с тех пор, как Лола эмигрировала во второй раз (наверное, правильнее сказать «репатриировалась»), Россия очень изменилась. Люди старшего поколения вспомнили подзабывшуюся старую науку: с кем и о чем говорить, когда и о чем молчать. И как делать дело, не привлекая к себе внимания. Молодым, бедняжкам, приходится этой пакости учиться.

Лоле что? Покричала, выпустила эмоции, ощутила свое моральное превосходство — и назад к пальмам.

А нам надобно дело делать. Даже три дела.

Во-первых, собирать обломки, оставшиеся от Фонда. Большинство ребят, подобно Мане, уехали. Финансирования почти не осталось. Кинологический центр, слава богу, забрал себе Департамент здравоохранения — ведь обученные собаки-поводыри большая ценность, на воспитание каждой потрачено по миллиону рублей. «Клоунов» и «комфортеров» разобрали по домам волонтеры. Но что делать с собачьим хосписом, где доживают старые, никому не нужные развалины вроде Луши? Всех ведь к себе домой не возьмешь.

Но появилась идея, с которой Нора в последнее время активно работала. Соединить собачий хоспис с «человеческим». Будет веселей и людям, и собакам. Нужно, во-первых, оборудовать там помещение, а во-вторых, найти минимум двух ветеринаров, которые согласятся на такую зарплату. Ухаживать за собаченциями можно и самой, ну и потом это мальчики все уехали, чтобы не попасть под призыв, а девочки в основном остались.

Ничего не поделаешь. Мир разрушился, обратно к мало-мальски нормальному состоянию уже не вернется. И что делать Норе Джамшидовой? Забиться в свою, сорри за каламбур, нору и тихо выть?

Маня пишет из Дарфура, что тоже начинает работать с собаками, но там самая востребованная специальность не поводыри, а спасатели. Псы, которые умеют находить живых людей среди развалин. Вот и мы все здесь, кто остался, такие же собаки-спасатели. Разыскиваем заваленных и, если возможно, вытаскиваем. А если невозможно вытащить — хотя бы облизываем языком…

Это дела номер два и номер три. Причем оба такие, для которых разговоры-переписки с пламенной Лолой совершенно противопоказаны.

Команда с условным названием «Вокзал» помогает украинцам, которые были вынуждены бежать от войны из Донбасса на восток, перебираться в Европу. Самый короткий и дешевый маршрут через Финляндию. Нужно собирать людей в дорогу (у большинства ничего нет), покупать железнодорожные билеты, инструктировать по переходу границы. Светить волонтеров ни в коем случае нельзя. Все контакты с ними или лицом к лицу, или по «Сигналу».

Но группу «Подогрев» не законспирируешь, они все на виду, потому что посещают изоляторы, шлют зекам со своего адреса письма и передачи. Название Норе очень не нравилось — что за уголовная романтика? Но ведь действительно — суть в том, что людей, попавших в ледяные тиски бесчеловечной машины нужно подогревать, им за решеткой холодно и одиноко.

Слава богу, наконец удалось отыскать Макса Брыкина. Нашелся в СИЗО-2. Сидит на «изоляционном режиме», даже адвокат к нему прорывается с трудом. Но передачи стали доходить, и на прошлой неделе от Макса пришло первое письмо.

На цензуру он плевал — видно по стилю. Взял курс на самосожжение.

«…Есть ситуации и моменты, когда единственный способ сопротивления — стать бумажным солдатом, — написал Макс. — Как в песне: „В огонь? Ну что ж. Иди — идешь?“ „И там сгорел он ни за грош, ведь был солдат бумажный“. Сгорать очень не хочется, но если не лезть в огонь, он все равно сожжет тебя изнутри, а это еще больней. Знаешь, Нора, чем я утешаюсь? Тем, что мне — вообще нам, нашему поколению — ужасно повезло. Нам досталось самое лучшее время в истории этой несчастной страны. С середины восьмидесятых, три с половиной десятилетия, мы — те, кто этого хотел, — могли вести себя свободно, быть хозяевами своей жизни. Ни у наших бедных родителей, ни у всех предыдущих поколений такой роскоши не было. И даже то, что всё заканчивается для меня вот так — каменной стеной и решеткой на окошке, это на самом деле тоже большое везение. Я ведь старый, жизнь в любом случае катится к финалу. Что у меня было впереди? Радости альцгеймера и дряхлости? Ей-богу, намного лучше уходить бумажным солдатом, красивым и отважным».

И ничего нельзя сделать, если человек так решил. Помочь тоже ничем не поможешь. Только письмом. Или передачей.

Нора смотрела на монитор, где под одним черным квадратом была написано Lola, под другим точно таким же — Maxim. Но Лола под майским солнцем, а он под режущим светом электрической лампы, которую не гасят даже ночью. Единственная жалоба в письме, между делом, про это — что трудно спать. И тут же шуткование про бессонницу, Гомера и тугие паруса.

Нет, сделать кое-что все-таки можно! От пришедшей в голову мысли, просто отличной, Нора подалась вперед, к экрану.

— Слава! — сказала она. — Ты же в Думе большой начальник. Знаешь, почему с нами нет Макса Брыкина? Он арестован. За дискредитацию. Сидит в Лефортове. Условия содержания очень строгие. Ночью не может спать из-за электрического света, а в шесть подъем и потом до отбоя ложиться нельзя. У Макса ишемическая болезнь сердца, он тюремного режима не выдержит. Походатайствуй за него, напиши начальнику. А лучше всего изменить меру пресечения до суда. На домашний арест.