Поколение М, стр. 79
Он тоже поглядывал на нее, только украдкой. Даже теперь, когда вернулся снизу, твердо решив, что подойдет и заговорит — посмотрел на нее издали.
И опять закоченел.
Хуже всего, что она — он только сейчас понял — того же типа, что Ирина. Миниатюрная, но при этом не хрупкая, а хрустально твердая. Лицо будто вырезанное из камня — как маленькие античные профили у нее на серьгах и медальоне, они называются «камеи». Только Ирина похожа на маленького, проворного хищника, вроде хорька или куницы, а Лида — на алебастровую скульптуру. Никакой проворности, только величавость. Была царевной, стала царицей. Такою и останется. Где там Ирине…
Он вздрогнул. Это Гена ударил вилкой по бокалу.
— Девочки, мальчики, внимание! Позвонил Макс Брыкин. Они с Катей поехали… неважно куда. В общем не вернутся. А Лоле прислала СМСку Нора Джамшидова, она приехать не сможет. Так что ждать больше некого. Остаемся вшестером. Я хочу сказать несколько слов. Про Сережу. Ради которого мы сегодня собрались.
Щипок показал на стол с портретом. Видно было: человек волнуется.
— …Сразу, чтоб не замалчивать. Я читал, и вы тоже читали, что тогда писали в газетах. Не знаю, правда это или нет. И честно вам скажу: мне всё равно. — И еще раз, с нажимом: — Мне — всё — равно. Для меня Сережа Клычов — волшебник, изменивший всю мою жизнь. И я пока жив, буду ему благодарен. Не знаю, помните вы или нет, как мы тогда крутили рулетку? И как приз достался мне? Жанна, ты в курсе.
Повернулся к Мышкиной. Та кивнула.
А Валерий Тарасович ничего такого не припоминал. Он в тот, мягко говоря, незабываемый вечер был на таком нерве, что выхватывал окружающую действительность кусками — половины не видел, не слышал.
— Я тогда здорово надрался, — продолжил Гена. — Добрался домой — рухнул, не раздеваясь. А утром нащупал в кармане толстый конверт. Внутри сотенные долларовые купюры, целая пачка. Ничего не понимаю — сон что ли. А потом вспомнил: мне же вчера повезло. Впервые в жизни повезло! Понимаете, дело было не в деньгах. Я бы их тоже пропил. Дело в том, что я… — Щипок задрожал голосом. — …Я вдруг понял, что судьба дает мне шанс. Всё изменить. Запрограммировать какую-то другую жизнь… Деньги, конечно, тоже помогли. Закупил хорошее железо, нанял пару толковых ребят. Но дело было не в деньгах. Дело было в Чуде… Потом, несколько лет спустя, Жанна мне рассказала. Сережа специально велел ей остановить рулетку так, чтобы приз достался мне. Но это не отменяет Чуда. По мне рукотворное Чудо еще драгоценней, чем волшебное… Я вам вот что скажу. Главное мое открытие в жизни такое. Чудеса нужно создавать. Иначе они ниоткуда не возьмутся. Я стараюсь. Иногда даже получается… Давайте за это и выпьем: чтобы кто-то для нас творил чудеса, и чтобы мы их тоже творили!
Он поднял бокал.
— Здесь как минимум два человека, которые знали Сережу лучше всех. С ними я и хочу чокнуться в первую очередь. Валер, ты был ему другом.
Подошел, звякнул стеклом о стекло.
Валерий Тарасович заморгал.
— И, конечно, ты, Лида. Он тебя любил. Светлая ему память.
Стряхнув с ресницы соринку, Валерий Тарасович посмотрел на Лиду.
Лицо у нее было неподвижное — в точности как на ее резном медальоне.
ЛИДИЯ ФАРБЕР
Слушая Генину речь, Лидия то и дело поглядывала на Сережин портрет. Удивлялась самой себе.
Во-первых, тому, что — только сейчас сообразила — у нее ни одной его фотографии не осталось. То есть, если покопаться в старых бумагах, может быть где-то и сыщутся, но никогда не возникало желания искать.
Во-вторых, оказывается, она успела подзабыть, каким Сережа был. Когда почему-либо вспоминала его, обычно по какой-нибудь ассоциации, в зрительной памяти возникало лицо, похожее на Стива Маккуина, а на самом деле сходство у них скорее стилистическое, такая суровая мужественность с флёром трагизма. Они и из жизни ушли примерно в одном возрасте.
Как всегда, от мыслей о другом человеке перешла к мыслям о себе. Подумала, что она все-таки нелюдь. Нормальная женщина сейчас расчувствовалась бы, всплакнула, а ощущение, которое испытывала Лидия, складывалось из двух компонентов: «неприятно» и «неинтересно». Умный Крёз, правда, говорит, что это архетипически женское свойство: фиксироваться на настоящем, а прошлое сбрасывать, как старое платье. Ты змейка, выползающая из прежней кожи, говорит он.
Не совсем так, сказала себе Лидия. Скорее я — аквариумная рыбка гуппи, меняющая окрас из-за освещения, состава воды или возраста. Теперешняя моя фамилия, уже третья по счету, символична: Farber по-немецки «та, которая окрашивает». Лид было несколько, и все разного цвета. Сначала была дурочка-девочка, которую уже трудно вспомнить, что-то оранжевое. Потом, с первым мужем, была дурочка-девушка, ее, скучно-малиновую, и вспоминать не хочется. Далее — уже взрослая дура, со вторым мужем, как его звали-то, ну который «Маленькая Любовь». Даже не сразу имя всплыло — Быстров, а ведь прожили несколько лет. Что-то такое пестренькое, с блестками. Потом была одинокая Лида, недолго, ягуарной расцветки. Десять лет с Сережей прожила Лида золотистая, звенящая. И звон был какой-то тревожный, со зловещинкой…
Нет, вспоминать тот период и ту себя определенно было неприятно. Похожее чувство Лидия испытала, когда после смерти мамы перебирала вещи и вдруг наткнулась на дневник, который вела в старших классах. Открыла, полистала — и не умилилась, а поморщилась. Господи, какая же дура, и совсем, совсем не я.
Вот и сейчас: с мужчиной на портрете жила какая-то другая женщина. Он умер, и та женщина вместе с ним. Ну их обоих.
Когда после Гениных слов все на нее посмотрели, Лидия, конечно, придала лицу соответствующее выражение (расиновская Андромаха в финальной сцене). Подошла, печально провела пальцем по фотографии, подержала паузу. Потом Жанна стала показывать снимки с того вечера. Лида смотрела на себя, еще довольно молодую и очень красивую, отстраненно, без сожаления.
Когда ей исполнилось пятьдесят, Крёз (они отмечали вдвоем) произнес речь. Не праздничную, а серьезную. «Феноменальная красота вроде твоей — наркотик, на который подсаживаешься. Когда его запас кончается, начинаются мучения и распад личности. Сила превращается в слабость. Давай-ка тебя выводить из этого состояния. Ты долго жила на дивиденды от внешности, но этот капитал иссякает. Пора осваивать доход от другого капитала — ума. Он у тебя есть, просто ты им за ненадобностью никогда не пользовалась».
Лидия тогда еще умной не была, поэтому ему поверила. Но теперь она знала, что многомудрый Фарбер каких-то вещей про женщин не понимает, он ведь в этой сфере скорее теоретик.
Женщина — если это настоящая женщина, а не «синий чулок» — развивает свой ум в двух жизненных ситуациях. Или если она существует сама по себе, в одиночестве. Или если делит жизнь с очень умным мужчиной, напитывается его соками и постепенно становится такой же. Я — стопроцентный вариант 2, поняла про себя умнеющая Лидия. Всегда была такой же, как мой мужчина. Пожив с Крёзом, даже Мерилин Монро научилась бы включать мозги.
И внезапно — встретилась глазами с Савчуком — подумалось: а прими я тогда предложение Валеры, стала бы такою же змеино-переливчатой.
Поежилась.
А ведь могла. В те ужасные дни (воспоминания все-таки нахлынули, никуда не денешься) она была раздавлена, потеряна, бездомна — дачу опечатала полиция, даже не позволили ничего оттуда взять.
Валера всё время был рядом. Она цеплялась за него, как утопающий за спасательный круг. Через неделю — нет, это был девятый день — Савчук сказал: «Понимаю, что рано и что так не делают, но я же вижу, как ты пугаешься будущего, поэтому решил не откладывать. Знай, что я буду с тобой столько, сколько ты захочешь. Каждый день и каждую ночь. У меня, конечно, нет возможностей создать тебе такую жизнь, как Серега, но твердо обещаю: ты ни в чем нуждаться не будешь. И будешь за мной, как за каменной стеной». Он очень хорошо это сказал. И если бы ограничился только словами, дал бы ей немного свыкнуться с таким поворотом жизни, очень возможно, что она стала бы Лидией Савчук. Но когда она в ответ нежно ему улыбнулась, с благодарностью погладила по плечу, Валера прижал ее к себе, стиснул, впился губами в рот — и Лида инстинктивно оттолкнула его, попятилась. Это было рано, неправильно, в тот момент абсолютно невозможно.