Поколение М, стр. 74

Осталось чувство вины. Вообще: что-то осталось, это «что-то» пора было урегулировать. По-доброму, по-человечески.

Для того Ростислав Марленович сюда и пришел. Протянуть руку, попросить прощения.

Мышкина исчезла — видно, что-то почуяла. И черт с ней.

Дружинин ждал, когда схлынет дурное волнение. Потом подойдет к Лиде, проявит широту. Может себе это позволить. Она обычная актриса, не из звезд. Он — большой государственный человек.

Но Лида подошла сама, застала его врасплох. И заговорила почти о том же.

Обернувшись на звук ее голоса, Ростислав Марленович поразился тому, какая она стала… другая. И все равно особенная.

Улыбалась безо всякой неловкости, ласково.

— Ну что? Всё, как в пьесе? «Вы писатель, я — актриса… Попали и мы в круговорот».

— Почему писатель? — растерялся он.

— У нас встреча, как у Чехова, в «Чайке». Нина и Треплев. Помнишь?

Нет, Ростислав Марленович не помнил. Он смотрел в Лидины глаза и думал: она опять другая, она каждый раз другая.

— Всё уже написано и описано, — продолжила Лида, улыбаясь. — Фокус в том, что живешь не в одной пьесе, а все время перемещаешься в разные. И это необязательно пьеса. Иногда рассказ, иногда песня, иногда стихотворение. В двадцать лет «жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь». Это тоже из «Чайки». А теперь, в пятьдесят семь, существую по-ахматовски: «Я научилась просто, мудро жить, смотреть на небо и молиться Богу». Ну, Богу, положим, я не молюсь.

Но ведь еще не вечер. «И полусонным стрелкам лень ворочаться на циферблате, и дольше века длится день, и не кончается объятье».

Она и разговаривала по-другому, совсем не так, как раньше.

Дружинин догадался: Лида всё это говорит, свободно и без усилия, потому что чувствует его скованность. И хочет, чтобы скованность прошла.

А еще его пронзила вот какая мысль. Всем, кто к нему тут подходил — Лоле, Жанне, Савчуку — что-то нужно. А Лиде от него ничего не нужно. Совсем ничего. Потому она и разговаривает, словно царственная особа, дающая милостивую аудиенцию. Но мысль эта Ростислава Марленовича не разозлила, а наоборот. Он перестал напрягаться, внутренне сжиматься. Ему стало легко и хорошо.

— Лида, — сказал он. — Прости меня. Ты не представляешь, как мне стыдно, что я тогда исчез. Знал, как тебе плохо, и… — Сделал над собой усилие, но выговорил неприятное слово: …Струсил. Из-за того, что писали газеты, и вообще…

Она смотрела с грустной улыбкой, в которой не было ни горечи, ни обиды.

И немножко ни к селу ни к городу — тоже наверное какая-то цитата — произнесла:

— Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. И у тебя ведь тоже всё хорошо?

Ростислав Марленович кивнул. Ему сейчас было хорошо, очень хорошо. Стоять бы так и стоять, слушать тихий Лидин голос, смотреть в ее улыбающиеся глаза.

МАКСИМ БРЫКИН

В первой половине дня было заседание Оргкомитета. Всё как обычно. Бывшие вельможи, «выбравшие свободу», пытались тянуть одеяло на себя — никак не могут смириться с тем, что их время закончилось, прежние посты сейчас ничего не значат. Другой нерв, другой драйв. Еще хуже «живчики». Этих события 6 мая так ничему и не научили. Всё рвутся захватывать почту и телеграф, звать народ на баррикады. Не понимают, кретины, что власти только и нужен предлог, чтобы ввести чрезвычайное положение и перейти к массовым посадкам. Отдельная беда — розовые тупицы, «возьмемся за руки друзья». Этим кажется, что надо устроить еще сто пятьдесят маршей, походить с белыми шариками, поскандировать «Мы здесь власть!» — и режим рухнет. Ужасно раздражают и «звезды», «икорные революционеры». Путают свою личную популярность с общественно-политической значимостью. Ни черта не смыслят в борьбе, потому что всегда боролись только за собственную славу и деньги, но уверены в своем величии. И, конечно, вишенка на торте — Народный Трибун. Всё носится со своими нациками, только компрометирует демдвижение.

Когда пришла очередь Максима говорить, он предложил поменять тактику. Сказал, что «народные гуляния», прогулки писателей и прочие нестандартные акции, конечно, здорово, поскольку власть теряется, не сразу соображает, как реагировать на новые формы протеста, но залог успеха — не повторяться, а постоянно варьировать методы. Это, во-первых, сбивает режим с толку, а во-вторых, не дает ослабнуть общественному интересу.

И, волнуясь, изложил свою идею.

Закон о полоумных штрафах за «беспорядки», до полутора миллионов рублей, а также переход к жесткому подавлению обычных демонстраций можно превратить из проблемы в бонус. Не будет никаких организаторов — надо просто запустить вирусный клич по соцсетям. К черту согласования с мэрией и заранее оговоренные места, куда загодя подгонят мильон «космонавтов» и тыщу автозаков. «Зоной свободы» в определенный день и час объявляется вся Тверская улица. Участники никак себя не обнаруживают — ни плакатов, ни белых лент, ничего. Просто гуляют себе на всем протяжении от Белорусской до Манежки, никого не трогают, примус починяют. Полиция не знает, кого хватать. А в определенный час все разом достают символику, и главная улица столицы становится белой от лент. Фишка в том, что и обычные прохожие окажутся вовлечены в эту спонтанную манифестацию. Люди выходят на проезжую часть. Машины встают. Клаксонят. Блокировка центральной транспортной артерии парализует движение сначала внутри Садового кольца, потом коллапс распространяется шире. И полиция ничего не может с этим поделать.

Идея просто отличная, но эти болваны даже не дослушали. Все разом заговорили, выдвинули сто пятьдесят возражений. Людям-де нравится кампания «Оккупай», ее ресурс еще не выработан, после разгрома лагеря на Чистопрудном всё время возникают новые очаги, это народная активность, ее демотивировать нельзя.

Так ничего нового и не придумали.

Взвинченный, злой, Максим отправился в свой ежедневный «тур» — объезжать протестные лагеря. И, как обычно, настроение пошло вверх.

На Оргкомитете вечное столкновение личных амбиций, шоу «Тупой и еще тупее», а на бульварах — живые, молодые, смелые лица. «Вожди» ничего не решают, главное — подросла новая, свободная Россия. Будущее за ней.

Около «Абая» густо стояли полицейские, никого не пускали, но толпа переместилась на другой конец, к памятнику Грибоедову. Там был импровизированный концерт. Сначала пели хором «Свобода, свобода! Так много, так мало ты нам рассказала, какого мы рода». Максим тоже попел. Спели Цоя «Мы ждем перемен». Потом кто-то его узнал, зашумели: Брыкин, Брыкин.

Он встал у цоколя, произнес короткую речь. Закончил словами «Пока мы едины, мы непобедимы!». И все стали скандировать. Вдруг вспомнилось: семьдесят третий год, чилийские события, на комсомольском собрании в институте все с удовольствием орут только что вызубренный лозунг: «Эль пуэбло — унидо — хамас — сера венсидо!»

Обругал себя: сейчас совсем другое. А лозунг сам по себе правильный.

Пробыл на Чистопрудном довольно долго. Потом двинул на Арбат. Оттуда позвонила дочь: начались задержания. Поэтому не перекусил по дороге, как собирался. Остался голодным. И все равно опоздал, менты уже убрались.

Около памятника Окуджаве не пели, а стояли кучками, горячо обсуждали, отказаться от плакатов, как потребовала полиция, или нет. Оказывается, забрали только тех, кто стоял с плакатами. Остальных, кто просто хором цитировал 31 статью: «Граждане Российской Федерации имеют право собираться мирно, без оружия», не трогали. Но гражданин начальник предупредил в микрофон, что вечером, с двадцати трех ноль ноль акция будет пресечена, поскольку поступило коллективное заявление от местных жителей, недовольных шумом.

Кто-то предлагал: вечером все завяжем платками рты и будем мычать — получится красиво. Кто-то кричал, что пусть забирают, чем больше задержаний, тем лучше, ночь не будет томной.