Поколение М, стр. 51

И выжил. Выстоял. Вырвался.

Постепенно становилось легче. Начал брезжить свет. Оправившись от потрясения, зашевелились, осмелели нормальные люди. Их в стране много. Перестали бояться, отсиживаться по углам. Геннадий Андреевич на собрании актива очень хорошо сказал — бодро, энергично, насмешливо: «Они играются в демократию? Что ж, товарищи, Ленин в дискуссии с «отзовистами» призвал партию смелей использовать лазейки лицемерного буржуазного либеральничанья. Это и называется диалектика».

Участвовать демонстрациях, шагать под красным знаменем, петь «Варшавянку» было, конечно, здорово — укрепляло дух, создавало чувство локтя, но по-настоящему Ростислав ожил, только когда нашел в движении свою собственную нишу. Это была его идея — восстановить Комсомол, все поддержали, и теперь уже Дружинин не просто участвовал в акциях, он их придумывал и организовывал. Сегодня, например, провел комсомольский пикет на Старой площади, в знак протеста против запрета компартии. Было хорошо. Пришло много активистов, человек двадцать. И целая толпа собралась поглазеть. Кто-то оттуда кричал антисоветчину, но большинство просто смотрели и слушали. Сейчас всем плохо, все недовольны. Пусть вспомнят, что при нас было лучше.

Вчера, когда в оргкомитете передали открытку про встречу участников студии, Слава поежился. Вот уж куда ни за что и никогда. Встречаться с теми, кто десять лет назад видел его на коне, успешным и счастливым? Для чего? Чтоб позлорадствовали над «коммунякой»? Еще ведь эта припрется, суперстар экрана. Представил — замутило. Выкинуть из головы, и дело с концом.

Но не выкинулось. От мысли, что там можно будет посмотреть на Лидку, по-прежнему мутило, но так покручивает от выпитого вина. Увидеть ее захотелось мучительно, до боли в сердце.

Вернувшись с пикета, Слава походил от стены к стене в своей безрадостной квартире — и стал собираться. Решил, что посмотреть на Лидку посмотрит, а сам ей и всем остальным показываться не станет. Понаблюдает, как они собираются, из машины. Но на всякий случай оделся во всё лучшее. Серый с блеском костюм, синий галстук, привезенный из Парижа, когда в восемьдесят шестом ездил на праздник газеты «Юманитэ». Все командировочные тогда потратил на Лидку, себе купил только один этот несчастный cravate.

Засел на другой стороне улицы, чтоб не дай бог не засекли. Поглядывал в бинокль — театральный, с которым когда-то ходил на Лидкины спектакли. Неподалеку были припаркованы два черных внедорожника, в них сидели нынешние хозяева жизни. Из одного выл и рычал блатной шансон, из другого доносилась классическая музыка. Очень символично: страна победивших очкариков и бандюганов.

Народ понемногу собирался. Дружинин на каждого наводил бинокль, подкручивал колесико. Женщин особо не разглядывал, его интересовала только одна из них, а ее всё не было. Но мужиков изучал внимательно.

Савчук в черном пиджачишке выглядел ощипанной вороной. Генка Щипок вообще имел бомжеватый вид. Даже подумалось: а может, сходить? Но потом из подъехавшей тачки вылез Брыкин, один из разрушителей государства. Бывший волосатик вырос в первостатейную гниду. Весь такой налитой, энергичный, преуспевающий. Идти в ресторан, любоваться, как Макс распускает перья, сразу расхотелось.

Время тянулось очень медленно. Во рту было противно от выкуренных сигарет. Понемногу стемнело.

Сидел, положив руки на руль, вспоминал всякое-разное.

Возникла картинка, сама собой. Лидка в трусах и лифчике перед выходом в свет пробует разные наряды перед трюмо, а он любуется, чувствует себя счастливым.

В этот самый момент она и приехала, будто нарочно подгадала. Грациозно хлопнула дверцей шикарного лимузина, небыстрой воздушной походкой подошла к двери. И там надолго замерла. Неужели почуяла, что я ее рассматриваю, сжалось сердце.

Стрижка короткая, очень ей идет. Но ей все прически шли, любые. В гадский биноклишко с его трехкратным увеличением, да еще в темноте, лица было не разглядеть.

Наконец вошла.

Ростислав зажмурился. Чтобы подольше удержать в зрительной памяти ее силуэт.

Нет, внутрь он не пойдет. Сил не хватит. Если б она была там одна, а среди лишних людей ни поговорить, ничего.

А что если… Он встрепенулся, полез в пачку за последней сигаретой.

Что если по-человечески. Дождаться, когда она будет уходить. И просто поздороваться. Без обид, без упреков заговорить. Попросить прощения за ту безобразную сцену. Честно сказать: очень тебя любил, был в шоке, помешался от горя. Кстати ее вещи остались, он убрал их с глаз подальше, на антресоли. Предложить, что привезет.

В общем как-то наладить отношения. Ведь пятнадцать лет прожили, и неплохо прожили. Сразу объяснить: ничего такого он в голове не держит, она замужем, у нее другая жизнь, и он желает ей только счастья. Будем изредка видеться, по старой памяти, и ничего больше. Как-то так.

А надо тебе с ней видеться? — спросил рассудок. — Только себя мучить.

Очень надо, — ответило сердце.

И всё. Вопрос решился.

Посветлевший, успокоившийся, Ростислав аккуратно пригасил недокуренную сигарету, откинулся на спинку. Приготовился ждать, сколько понадобится, хоть до полуночи. Он очень давно не чувствовал себя так… мирно.

Но ожидание оказалось совсем недолгим. Прошло всего полчаса, может сорок минут, не больше, и Лида вышла из ресторана.

Слава качнулся вперед. Что, если она загадочным женским инстинктом — он у Лиды был очень развит — ощутила некий сигнал?

Но следом вышел какой-то в черной коже. А за ним и третий — Савчук. В электрическом отсвете блеснула лысина.

Из внедорожника выскочил человек, распахнул дверцу. Лида села. Кожаный (он был спиной) и Савчук немного поговорили. Кожаный тоже сел в машину, а Валерка остался на тротуаре.

Джип, не мигая, мягко тронулся с места. К нему в хвост пристроился второй.

Кто эти люди, похожие на бандитов? Куда они везут Лиду?

Слава повернул ключ зажигания, чтобы ехать за ними. Зачем — сам не знал, но не поехать было нельзя.

Стартер закряхтел, закашлял. Не схватил. Ни со второго раза, ни с третьего.

Красные огоньки стали тусклее, мельче. Растаяли в темноте.

25 МАЯ 2002 ГОДА

ГУЛЬНОРА ШАВКАТОВНА ДЖАМШИДОВА

Перед выходом, как обычно в это время, зашла проведать пёселей. Была встречена радостным визгом, облизана, облапана. Покормила всю шатию-братию, вывела погулять, поучила Аришу, юное дарование, бегать за мячиком. В полшестого запустила собачью команду обратно в квартиру, налила в миски воды, пообещала вечером заглянуть. Всё это было здорово и классно, но настроение испортила соседка. Выглянула на лестничную площадку и говорит: «Сколько это может продолжаться? Всю ночь доносился вой, мешал спать. Я в конце концов приму меры. Напишу в санитарную инспекцию! Черт-те что, а не подъезд. На первом этаже узбекская ночлежка, здесь узбекский зверинец. Это может быть у вас там принято устраивать собачьи питомники в жилом доме, но здесь, Гульнора Шавкатовна, не Ташкент».

Голос язвительный, имя-отчество выговорила словно обозвала. На первом этаже, у дворника Рохмона, жила большая семья: дети и брат с сестрой, бежавшие от гражданской войны. Не узбеки, таджики, но соседке это всё равно.

Полным именем Нора стала представляться с тех пор, как в Москве началась отвратительная азиатофобия: запустилось противное слово «гастарбайтеры» (всё равно что фашистские «остарбайтеры»), появились объявления «сдаем квартиру славянам» и прочее. Новой соседке она тоже презентовалась: «Гульнора Шавкатовна Джамшидова, я узбечка». Раньше в двадцать седьмой жила Ольга Станиславовна, очень хорошая женщина, знавшая Нору с детства, никогда не жаловавшаяся на собак, иногда даже менявшая им воду. Но она переехала, вместо нее заселилась эта Антонина Владимировна, и бывший оазис счастья превратился в «горячую точку».