Поколение М, стр. 44
Сегодня Татьяна Прокофьевна прямо из прихожей, даже не дав поздороваться с мамой, увела Нору на кухню.
— Так продолжаться не может. — Взгляд из-под очков укоризненный, строгий. — Самое страшное, что может случиться с инсультниками — психологическое скукоживание. Человек превращается в кокон, отключается от внешнего мира. Долго Злата Григорьевна так не протянет. Вы единственная нитка, связывающая ее с жизнью. Это когда вы приходите, она с вами не разговаривает. Есть специальный термин: «дисфория отвержения» — обида на то, что самый дорогой человек уделяет недостаточно внимания. Но после того как вы уходите, она говорит только о вас. Хоть немного оживляется. Заканчивается это всегда безутешным плачем.
— Что же я могу сделать? — пролепетала Нора. — Я и так три раза в неделю приезжаю, полтора часа сюда, полтора часа обратно…
— Приезжать мало. Вы должны находиться с ней рядом все время. Не я, посторонний человек, а вы. Иначе Злата Григорьевна умрет. И вы никогда себе этого не простите. Я достаточно вас изучила, Нора, вы совестливая. Будете до конца дней грызть себя.
— Мы не можем съехаться, — стала объяснять Нора. — То есть съехаться-то можем, соединить квартиры. Не сможем вместе жить. У меня же Стеша, а у мамы аллергия на собачью шерсть.
Татьяна Прокофьевна посмотрела, как на полоумную.
— Господи! Так избавьтесь от собаки. Речь идет о вашей матери. И сделать это нужно как можно быстрей. Симптоматика прогрессирует.
Поэтому на встречу со студийцами Нора ехала совершенно убитая.
Не только Татьяна Прокофьевна, любой человек сказал бы — какие могут быть колебания, если выбор между собакой и матерью?
Но это если не знать Стешу. Она была подобрана около помойки, несчастный тощий, всего боявшийся щенок. Понадобилось несколько недель терпения, ласки, ухода, чтобы бедняжка прониклась доверием. Нора — весь ее мир. Представить себе, как отвозишь Стешу в питомник, к чужим людям, и оставляешь ее там, совершенно невозможно. Все равно что бросить ребенка. Милосердней уж усыпить, но от одной мысли начинает трястись подбородок.
Это какой-то «Выбор Софи». Вслух такое никому не скажешь, сочтут кощунством. Но разве важно, кого ты любишь — человека или животное. Если уж любишь, то любишь. И если честно себя спросить, кого ты любишь больше — маму или…
Нора оборвала эту мысль, но потом решила себя не жалеть, быть предельно честной.
Мать она никогда по-настоящему не любила, между ними всегда существовала дистанция, и виновата в этом не Нора. Снова жить с мамой, да еще в ее нынешнем состоянии, будет пыткой. А в сочетании с предательством по отношению к Стеше еще и нравственным адом.
Стайроновская героиня сделала свой ужасный выбор, пожертвовала одним ребенком ради спасения другого. Нора бы так не смогла. Лучше кинулась бы под автоматную очередь, только б не выбирать.
Потухшим взглядом она смотрела на остывающую рыбу в тарелке.
Ужас, ужас, ужас… Что же делать?
Не сразу заметила, что осталась за столом одна.
Услышав громкие голоса и восклицания, повернула голову.
Все кинулись встречать припозднившуюся Лиду Самотину. Она была такая же, как на экране, в смелом перестроечном фильме «Маленькая Любовь»: изящная, миниатюрная и очень красивая.
Даже когда всё разваливается и катится в тартарары, есть люди, подобные солнечному лучу, которые освещают и согревают мглу, подумала Нора. Говорят: без праведника село не стоит — и это так. Но правда и то, что без красавиц вроде Лиды жизнь была бы невыносимо серой. Лиды Самотины напоминают о том, что счастье существует. И может быть какая-то его толика однажды перепадет и тебе…
ЛИДА
Перед тем, как войти в ресторан, Лида несколько минут собирала себя. Очень уж разозлилась. Так красиво подкатила, потратив последние деньги, а оказалось — зря! Никто не увидел.
В ресторане горел яркий свет, а снаружи уже стемнело, еще и соседний фонарь не горел. Ей через стекло было хорошо видно сидящих в зале, а из них никто даже не оглянулся. Длинный стол находился у дальней стены. За ним шестеро, и пока не видно, кто пришел, а кто нет.
От дома до «Проспекта Маркса», теперь «Охотный ряд», она доехала на метро. В больших темных очках, чтоб никто не узнал — звезды общественным транспортом не пользуются. Пешком до конца Лубянки было минут пятнадцать, но около «Метрополя», где машины ждут денежных клиентов, наняла «мерседес». Водитель сначала запросил десять долларов, но в конце концов согласился на триста рублей, больше у Лиды не было. Потому что ехать всего ничего и потому что, как он выразился, «нэльзя отказать такой жэнщине». Он был какой-то южный человек, не узнал ее, но по дороге попытался склеить. Это, как обычно, улучшило Лиде настроение.
Она представляла, как подъедет, как войдет, какими глазами все будут на нее смотреть — и вдруг такой облом. Осталась, дура, вообще без копья.
Главное, ради кого и ради чего выеживалась? Десять лет их не видела и скорей всего больше никогда не увидишь. Проклятая неизлечимая привычка везде, во что бы то ни стало пускать пыль в глаза. Когда только ты, Самотина, поумнеешь? (Ведя внутренний диалог, она всегда называла себя старой фамилией).
Сначала не собиралась ехать на эту ни за чем не нужную тусовку. Но давно не была в ресторане, захотелось принарядиться, встряхнуться, да и просто выпить вина. А кроме того надоело сидеть в четырех стенах, в разграбленной квартире.
Быстров, гадина, вывез подчистую всё, что можно продать. Технику, фарфор с хрусталем, антикварную мебель, картины, ковры, даже кожаный диван с креслами. Воспользовался тем, что она была в Свердловске на пробах. И съездила-то впустую. Не взяли. Гребаная Свердловская киностудия не взяла ее, Лидию Дружинину! В копеечную бандитскую картину! Продюсер сказал: новое кино требует новых лиц.
А где возьмешь новое лицо? Старое (то есть не старое, не старое, а свое) было повсюду — и на афишах, и на журнальных обложках. Умная Таня Друбич правильно предупреждала: прорежай, Лида, будь поразборчивей, нет ничего страшней «оверселла». Это голливудский термин, означает, что актриса слишком много снималась и надоела зрителям. Тогда подумалось: Танька от зависти говорит, ее так на части не рвут. А Друбич была права. Если бы киноиндустрия не сдулась, роли бы, конечно, нашлись, но сейчас почти ничего не снимают, а когда проходит слух, что где-то запускаются, бешеная конкуренция. И свердловский продюсер тоже прав, хоть и сволочь. Зачем только вызывал на пробы, если не собирался брать? У зрителей настала совсем другая жизнь, из-за этого запрос на другие лица. А Лидия Дружинина — это что-то из эпохи Горбачева, тьфу на него.
На старый новый год она ходила в ЦДЛ, на банкет. Приберегла последнее ненадеванное платье, из Венеции, вошла в зал эффектно, когда все уже сидели. На сцене выступала «Машина времени», пела «Героев вчерашних дней». И за ближним столиком Шацкая громко говорит: «А вот и живая иллюстрация к песне».
Было унижение и похуже, во время самого последнего выхода, месяц назад. К тому времени Лида уже давно нигде не появлялась — кончились наряды, а бабы на тряпье памятливы. Но очень уж потянуло: Дом Актера, атмосфера праздника, шампанское. Решила накинуть на плечи кашемировую шаль, перевернув другой стороной, малиновой, а зеленую юбку, когда сидишь за столом, все равно не видно. Но сука Наташка успела разглядеть и пропела для соседок: «Маленькая Любочка, старенькая юбочка». Не простила, что Быстров тогда взял на главную роль в «Маленькую Любовь» не ее, а Лиду.
Даже не верится, что прошло всего пять лет с того дня, как в гримерную после спектакля постучался Быстров. Сам Быстров! Он только что выпустил свою «Иногороднюю», все про фильм писали, обсуждали, вошел в употребление термин «новая честность». Лида, конечно, обмерла, когда его увидела.
Он сказал: