Поколение М, стр. 38

Другой брат, Колька, был гордость семьи, закончил институт, выучился на инженера-мостостроителя, но работу по специальности найти не может, мостов теперь нигде не строят. Ломает спину, разгружает на вокзале вагоны, с высшим-то образованием.

С пасынком Жорой, Колиным сыном, тоже неладно. Катина мама его любила больше всех детей, жалела, что сирота, и он тоже, когда она в прошлом году умерла, очень переживал. Стал какой-то странный. То веселый, шумный, то в воду опущенный, слова не вытянешь, то целыми днями вообще спит. Нигде не работает, не учится, но деньги где-то добывает, у сводных братьев не просит. Сердце чует: к добру такая жизнь не приведет, а что можно поделать, когда он ни отца, ни мачеху не слушает? Только просить Всевышнего.

Катина душа открылась Богу не так давно. В школе снимали старые портреты, вместо них на стенах оставались белые прямоугольники. Директриса Анна Васильевна сказала: «Детям без веры расти нельзя. Раз в коммунизм верить не велено, надо возвращаться к вере наших предков». Стал приходить отец Константин, вести уроки Закона Божьего. Катя садилась, слушала — и становилось легче дышать, делалось как-то светлей. Когда покрестилась, почти все тревоги сжались, забились по темным закоулкам.

Не так всё плохо, если в душе свет. И не так уж страшно, когда знаешь, что есть Заступник.

За больших детей можно молиться. О маленьких — заботиться. У них всё впереди, Бог даст будут жить лучше нашего. Как это сказала директриса, открывая учебный год? Танечка, средняя, как раз пошла в первый класс. Вы, мол, первое поколение, которые вырастет свободным.

Старший, Мишенька, уже в седьмом, очень хороший мальчик. Валюше три годика. Его на свете жить Бог попустил, теперь это ясно. Тогда, в восемьдесят девятом, начали пропадать продукты и самые нужные вещи, ни детского питания достать, ни мыла, ни порошка стирального, ничего. Катя ходила на третьем месяце, надо было решать. Коля говорит: сделай аборт, надорвешься ведь. Катя в Бога не верила, а всё же уберег Он от смертного греха. Родила — и ничего, Всевышний не оставил. Сказано в Евангелии: «Не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? Ищите Царства, и всё приложится вам».

Но Коля говорит: на Бога надейся, а сам не плошай. На учительские гроши, говорит, мы нашу ораву не поднимем. Никогда они раньше друг с другом не ругались, а из-за забастовки этой каждый день спорили. Директриса и отец Константин правы: учителям бастовать, бросать детей нельзя, надо перетерпеть. А Коля на это: впятером на две с половиной тысячи мы не проживем, с первого числа вся коммуналка втрое дорожает. И тоже, конечно, прав.

Вчера вечером наконец пришли к консенсусу, как это теперь называется. Составили план. В отпуск детей отвезти к бабушке, а самим заняться подработкой, накопить денег. Коля весь июль будет репетиторствовать, готовить абитуриентов к вступительным, а Катя, слава Богу, не разучилась шить. Если к осени учителям не введут индексацию, она останется в школе, потому что любит свою работу, а муж уйдет. Сейчас всюду требуются бухгалтера, а он как-никак математик. Весь август самостоятельно поучится отчетности, терминологии, тому-сему, и Бог даст устроится куда-нибудь. У бухгалтеров зарплата не меньше трех тысяч. На рестораны, конечно, не хватит, но жить будет полегче. Хорошо, в общем решили, по-умному.

На встречу с бывшими студийцами Катя приехала из дому и, как в прошлый раз, взяла с собой формочки с домашним салатом. Было жалко, но с пустыми руками приезжать неудобно. Она думала, что нынешние рестораны, как всё остальное, — одно название, и все приедут со своим угощением. Но оказалось, что стол тут еще богаче, чем тогда на свадьбе. Давно она не видела столько всякого вкусного в одном месте. Пожалуй, что и никогда не видела. Разве что на фотографии в «Книге о вкусной и здоровой пище».

Господи! И салями, и сервелат, и красная рыба, и холодец! Вот бы своим отложить хоть немножко. Но делать этого, понятно, нельзя, да она и не станет, стыдно. Однако салат выкладывать незачем, можно отнести его обратно.

Из-за того, что замерла, разглядывая чудесную скатерть-самобранку, не сразу увидела Лолу Октябреву. Та сама окликнула, приподнявшись со стула:

— Катя! Всё такая же красавица! Прямо картинка!

И руки расставила. Это она, Лола, была как картинка. Одета шикарно, роскошные очки, а улыбка белая, как у африканки.

Обнялись. Лола чуднó, не касаясь губами, чмокнула воздух около Катиной щеки. Катя поцеловала ее по-настоящему, три раза.

— Ну что? Замужем? Дети есть? — сразу спросила про главное.

— Дочка.

Про замужем не ответила, и Катя приставать не стала. Был бы муж, одну за тридевять земель не отпустил бы.

— Какой же ты невероятный стол устроила! — восхищенно сказала Катя. — Я такого пира в жизни не видала. Наверно дорого очень?

— По американским меркам совсем не дорого. Я знаю, как трудно вам всем сейчас живется. И очень рада, что могу устроить маленький праздник.

Лола очень хорошо это сказала, сердечно. Катя подумала: а может попросить потом, если на столе что-нибудь останется? По-простому: мол детей побаловать. Лола не откажет, только рада будет, и надает с запасом. Гордыня — грех. Ему Катя была не подвержена, так же как гневу, зависти и лени. Из семи грехов она числила за собой три. Чревоугодие — грешна, часто о еде думала. Жадность — копеечничала, что есть то есть. И похоть. Отец Константин, расспрашивая на исповеди про плотское, корит, что без чадородного намерения это грех, но отпускает, сам же еще и утешает — говорит, что с точки зрения современной медицины оно для женского здоровья полезно.

— Ой, кто это? Савчук? — шепотом спросила она. — Облысел-то как! Пойду поздороваюсь.

Валера на нее оглянулся.

— Пришла? Молодец. После поговорим.

И снова повернулся к нарядному мужчине в белом пиджаке и галстуке-бабочке. Должно быть, директор ресторана.

Катя заколебалась. Садиться к столу наверно рано. Вернуться к Лоле, расспросить про дочку?

Лола быстро поднялась от стола — приоткрылась входная дверь, было видно мужскую руку. Кто-то замешкался или заколебался.

Гена Щипок!

Пополнел, немножко даже обрюзг. Какой-то неухоженный. Волосы растрепанные, брюки на коленях висят, свитер тоже. Но улыбка прежняя — мягкая, сконфуженная и малость не от сего мира. Он же ученый.

Катя пошла встречать.

— Геночка! Десять лет не виделись!

Потом вспомнила, хлопнула себя по лбу. Что она несет!

— Ой, вру!

Виделись! Когда же это… Она была с большим животом, донашивала Валечку. Значит, весна восемьдесят девятого. Стояла в «Детском мире», в длинной очереди за подгузниками. Сзади мужчина: «Вы последняя?» Повернулась — Гена! Пока стояли, разговаривали.

У него только что родился третий. Он еще пошутил: жена выдала наследников автоматной очередью, с интервалом в два года. Как же их зовут-то… Память на чужих детей у Кати была отличная.

— Ну как твои? — спросила она. — У тебя две старшие девочки, Зина и Рита, правильно? И сынок, младшенький, Юра. А жену зовут Нина. Вы вместе работаете, она тоже физик. Рассказывай. А если есть карточки — доставай. Я тебе тоже своих покажу.

— Дети нормально. Растут. У Нины тоже всё неплохо. Орбитальная станция работает, корабли летают.

— А как твой полет на Марс? Ты про это очень интересно говорил.

Гена тогда, в очереди, про Марс рассказывал больше, чем про семью, но Катя мало что запомнила. Какие-то у него, кажется, готовились не то испытания, не то запуски.

— Какой теперь Марс…

Состроил кислую гримасу, махнул рукой.

— Пойду хозяйку поприветствую. И с Валеркой поручкаюсь.

Отошел. У Кати осталось ощущение, будто она что-то не то сказала.

ГЕННАДИЙ ЩИПОК

Последнее время Гена часто думал про ребят с «Союз ТМ-13». Они улетали на станцию «Мир» из одной страны, а когда вернулись, ее уже не существовало. И всё стало другим. Как у Вашингтона Ирвинга в новелле про заблудившегося во времени Рипа Ван Винкля. Или в голливудской антиутопии про обломки земной цивилизации. Ни союзных республик, ни президента Горбачева, ни привычных телепрограмм. Улицы, будто во времена НЭПа. Центр полетов превратился в тыкву. Недавно заходил за справкой в Институт — там почти всё позакрывалось — и видел, как в столовке бортинженер с «Союза» показывал всем золотую звездочку на странной трехцветной ленточке, говорил, что «герой Российской Федерации» звучит как-то хило, словно «народный артист РСФСР» по сравнению с «народным артистом СССР». Еще он говорил, что собирался купить на полетные загородный дом, а теперь этих денег хватит только на собачью будку.