Поколение М, стр. 26

Катька Морозенкова тоже не удивила. Кюхе-кирхе-киндер. (Немецкий Жанна тоже учила — решила присмотреться к гэдээровскому телевидению).

Лидка с Дружининым похоже женаты. У Мальчиша-Плохиша всё гладко и сладко, банка варенья и корзина печенья — советского, марки «Привет». Принцесса в шоколаде, но тоже советском, «Аленушка», 25 процентов какао-продукта.

Генка Щипок похож на Слоненка из мультика «38 попугаев».

Савчук — вот кто изменился. Был закомплексованным темнилой, по-дурацки интересничал, а сейчас рот до ушей, вид хозяина жизни. Видали мы таких хозяев, знаем где они водятся. У Валерки папаня был какой-то милицейский чин. Значит, и этот либо опер, либо следователь, либо боец невидимого фронта.

Кузин Жанна оставила напоследок — собиралась к ним подсесть. Во-первых, хотелось узнать, как живут-поживают старые подруги (похоже, что не очень). Во-вторых, вдруг почувствовала себя виноватой. Тогда, десять лет назад, прыгнула в новую движуху, на всё прежнее не осталось времени, да и честно говоря стало неинтересно. После той встречи, на генеральной репетиции, ни разу не повидались. Норка несколько раз звонила, потом перестала.

— Ну, как прошли годы, дéвицы? — весело спросила Жанна, положив одной сестре руку на левое плечо, другой на правое. — Закрутила нас житуха, раскидала. Сделайте отчетный доклад. По порядку. Поступили вы тогда на филологический, как собирались?

Лолка, глядевшая снизу исподлобья, злобно фыркнула, сбросила с плеча руку, пересела на другой конец стола.

— Чего это она? — удивилась Жанна.

Нора-то смотрела дружелюбно, улыбчиво. Была хорошая девка — стала хорошая баба, сразу видно.

— Сейчас объясню, — говорит. — Дай только на тебя полюбуюсь. Как же ты расцвела! Встретила бы на улице — не узнала, ей-богу. И появилась, как волшебница.

— Прилетел Чебурашка в голубой комбинашке, — засмеялась Жанна, погладив рукав своего лазоревого пиджака от Осмоловской.

Села на Лолкино место. Обнялись, расцеловались.

Жанна расчувствовалась.

— Кошмарно рада тебя видеть, Норчик. Давай снова дружить, а? Заваливайтесь ко мне в гости, поболтаем по-нормальному. — Покосилась на Лолку. — Ну, или одна приезжай. За что она на меня взъелась?

— У нее сейчас такой момент… сложный. Не буду рассказывать. А кроме того ты с деликатностью гиппопотама сразу наступила ей на больную мозоль. Мы и между собой-то тему филфака никогда не обсуждаем. Я поступила, а Лолку завалили. Пришлось ей в ленинский Пед идти.

— Понятно. А что с Владимиром Григорьичем? Он по телефону сказал, что нездоров. Если нужна помощь, скажи. Я найду хороших врачей, всё что надо устрою.

— Спасибо. Дядя на пенсии. Он не болеет, просто хандрит.

Жанна понимающе кивнула: не хочет, чтоб жалели.

— А ты как? Чем живешь-развлекаешься?

— Я в ИМЛИ, в Институте мировой литературы. Несколько лет занималась биографией и наследием Софьи Свечиной, это русско-французская писательница девятнадцатого века, очень…

— Ëлки, Джамшидова, я тебя спрашиваю не про науку, а про настоящую жизнь, про личную. Вопрос ребром: удалось ли тебе НЕ сохранить невинность?

Мысленно поставила два, даже три к одному, что очкастая недотепа всё еще целка. Откомандировать бы к ней на пару часов косметолога Рахат-Лукумова. Чтоб узбек узбечке развязал уздечки. Между прочим экспромт.

НОРА ДЖАМШИДОВА

Вопрос был шутливый, это понятно. Но не шуточный. И Нора ответила без шуток.

— Никого у меня нет. И не было. Знаешь, я в какой-то момент сказала себе: это не драма и не повод для угрызений. Многие обходятся без этого. Как сказал философ, несчастными человека делают не печальные обстоятельства, а печальные думы по их поводу. Как только я перестала тратить думы на это обстоятельство, сразу обрела душевную гармонию.

А кроме того, мысленно прибавила Нора, просто секс — это физиологический паллиатив настоящей любви. Нам или всё, или ничего.

Вспомнила, как раньше, встречаясь с Лолкой после каждых каникул, а позднее после каждого отпуска, начинали друг у дружки ревниво выведывать: было у тебя с кем-нибудь или нет. Две дуры. Потом обе оказались в схожей ситуации, но повели себя в ней по-разному. Вскоре после Нора прочитала у Ницше про печальные мысли по поводу печальных обстоятельств и приняла свое решение.

В конце концов у млекопитающих, к числу которых относится хомо сапиенс, далеко не все особи женского пола участвуют в брачных отношениях — только те, которые годны для эволюции вида, для естественного отбора. А мы, слава богу, годны для другого. И лучше поучаствуем в интеллектуальной эволюции.

Здесь Жанку спросили через стол, как называются узбекские сладости, и она стала объяснять: это шакер-чурек, это джезерье. Разговор прервался. Однако растормошенные вопросом печальные мысли (от которых на самом деле никуда не денешься) свернули в обычную колею.

Влюбиться в мужчину намного старше — конечно, классика для девицы, выросшей без отца. Тривиальный daddy issue. А классическая карма академического синего чулка — сохнуть по собственному научному руководителю. Страдания эти абсолютно безнадежны, поскольку умный, талантливый мужчина в таком возрасте, разумеется, умно и талантливо женат. Что, naturallement, делает его еще недоступней. И еще желанней.

Как известно, человечьи самки делятся на категории в зависимости от того, на какие сигналы реагируют их либидозные рецепторы в гипоталамусе. Одна возбуждается на красоту, другая на мачизм, третья на ауру богатства или власти. У самки с высшим гуманитарным образованием эстрогены активизирует интеллектуальная потенция объекта.

Когда Тормасов выступает на конференции или симпозиуме, у него так мощно и свободно парит мысль, так магически напрягается голос, так вдохновенно, по-пушкински взлетает правая рука, что у тебя внутри то замирает, то сладко ёкает. Причем не в области головного мозга, а существенно ниже…

Много раз говорила себе: только бы Тормасов ни о чем не догадался. Если насторожится или брезгливо отстранится, это еще полбеды, но если его профессиональная и человеческая симпатия перерастет в нечто иное — беда. Слушайте песню «Саратовские страдания»: «С любовью справлюсь я одна, а вместе нам не справиться».

Но прошлой осенью, на конференции по Жуковскому в Тарту, эта линия обороны рухнула. Как пишут в старинных романах, чуть не случилось непоправимое.

Тормасов совершенно потрясающе выступил. Вечером они сидели в университетском кафе, пили вино. Тормасов рассказывал ей про периферию доклада — про то, что не уместилось в выступление. У Норы от звуков его голоса всё урчало и мурлычило. Вдруг он умолк, как-то по-особенному на нее посмотрел. Взял за руку. Сжал пальцы.

Достаточно было просто ответить на пожатие. Дальше всё произошло бы само. Молча встали бы, поднялись в номер — к нему или к ней.

Однако Нора стиснула зубы. Представила лицо его жены, Екатерины Игнатьевны, специалистки по прозе Серебряного Века. Осторожно высвободила кисть. Спросила про пушкинского друга Эраста Петровича Перцова. И момент прошел.

За завтраком Тормасов сам заговорил о случившемся. То есть о неслучившемся. Он интеллигент, но не мямля. Попросил прощения за вчерашний «эксцесс», выпил-де лишнего, никогда больше не повторится. Очень надеется, что Гульнора Шавкатовна (всех сотрудников и сотрудниц сектора называл по имени-отчеству) его простит и у них сохранятся прежние отношения. Спасибо, что проявили благоразумие и твердость. От «спасибо» кольнуло, поэтому Нора ответила с нарочитой небрежностью: да не за что. Еще и повторила с нажимом «не-за-что». Но главное — всё встало на свои места. Тема раз и навсегда закрылась.

Институт не монастырь, там работают живые люди, и, естественно, случаются разные амуры, в том числе адюльтерные. На той же тартусской конференции Зина и Литовцев из сектора компаративистики, оба семейные, кажется, закинули чепец за мельницу — сплетница Рачковская на хвосте принесла. Ну и ладно. Всякий человек сам определяет, что для него приемлемо, а что нет.