Поколение М, стр. 24

Про новый год и день рождения было цитатой из Анниного монолога, но текст выстраивался сам собой, очень хороший, Лида ощущала вдохновение и подъем. Однако снова распахнулась дверь, в нее вихрем влетела Мышкина, раскинула руки.

— Всё, мальчики-девочки! Давайте обниматься! Ух, какие вы все красивые!

И, смешно подпрыгивая, понеслась к столу. Обняла Норку, чмокнула Лолку, дернула за конский хвост Макса. Все разом заговорили, загоготали. Даже Гена, не дослушав, обернулся. В любом случае в таком гаме проникновенно говорить не получилось бы.

Лида откинулась на спинку, держа на лице улыбку, борясь с вновь подступившими слезами. Закурила сигарету, окуталась защитной пеленой дымного тумана.

В институте на спецкурсе по актерскому аутотренингу учили, как приводить себя в сценическое состояние. Нужно мысленно выстроить амплитудный график своего настроения, начиная с самого утра. Вспомнить все его перепады, каждый проанализировать. И в результате ощутить себя хозяйкой своих эмоциональных проявлений.

Три раза глубоко вздохнула. Поехали!

За завтраком опять приставал Слава со своим Хабаровским краем. Был терпелив и даже ласков, а она злилась. Чувствовала: в конце концов он ее продавит, уговорит, убедит, что так будет лучше, и она сама в это поверит. А при одном слове «райцентр» накатывает такая невыносимая тоска… Лида уезжала из Москвы только летом, в отпуск, во всякие хорошие места, а в райцентре побывала один-единственный раз. На четвертом курсе выступали с шефским концертом в Шатуре, на какой-то не то ГЭС, не то ГРЭС, отмечавшей полувековой юбилей. Был декабрь, но оттепель. Грязища, всё серое, жуткое, вылезли из автобуса — под ногами скользит, хлюпает. А ведь это райцентр Московской области. Можно себе представить, каково в райцентре Бикин на краю края — Хабаровского (хорошее место «краем» не назовут). И вечером никакой автобус обратно домой не увезет.

Потом, днем, ездила в театр, на распределение ролей в спектакле «Стряпуха». Главный намекал, что даст Лиде возможность раскрыть творческий потенциал, она-де уже набралась опыта, пора, а дал играть колхозницу Таисью — опять второй план. Плакала в туалете. В эти дни вообще глаза всё время на мокром месте. Из-за беременности, определенно.

Как же она не уследила! Когда? Наверно в тот вечер, когда Слава объявил, что ему утвердили командировку в Англию, и решили отпраздновать. Он спрашивал, какие вещи привезти. Начал делать замеры талии, груди, ну и увлеклись, закружилась голова от шампанского.

Про беременность тоже сегодня несколько раз думала, со страхом и тоской. Но были и просветы. Когда вошла в кабинет к главрежу, и все бабы уставились на английский джинсовый костюм с цветной вышивкой. Потом, когда перед выездом сюда наводила марафет — это всегда повышает настроение. И было что-то еще, что-то необычное.

Ах да!

Из дому сначала заехали на Климашкина, в распределитель. Слава пошел отоварить талоны, а она осталась снаружи, вышла из машины подышать майской свежестью.

У входа топтался пьянчуга, клянчил деньги. Все его посылали. Наверно забулдыга думал, что это обычный магазин. Там у дверей всегда охранник, но видно куда-то отлучился.

Лиде вдруг стало жалко беднягу, которому для счастья нужно так мало — всего лишь опохмелиться. Подошла, протянула трехрублевую бумажку. Сказала: «Вот вам, только скорей уходите, а то здесь нельзя. Сейчас выйдет дежурный и вызовет патруль. У него рация».

Опухший человек сначала посмотрел на купюру — так, словно это был волшебный цветик-семицветик или чаша Грааля. Несчастное лицо засветилось. Потом поднял глаза. Говорит вполголоса, сам себе: «Есть же на свете женщины…» И то, как он это проговорил — с печалью и восхищением — было лучше любых комплиментов.

Настроение после этого маленького эпизода сделалось солнечное. По дороге в кинотеатр Лида напевала частушки Таисьи, довольно смешные, исполняются под чечетку:

В зал вошла на мажоре, весело. Смотрела на других девчонок — говорила себе: кончай киснуть, Самотина, не гневи бога. Могла бы быть как Лолка с паклей вместо волос, с костлявой унылой физиономией. Или как черт те во что одетая Норка, в двадцать семь лет — с первого взгляда ясно — уже старая дева. У Катьки, курочки-рябы, вся жизнь в стирке-готовке, пеленках-продленках. (Подслушала, как Морозенкова жалуется Норе, что приходится два раза в неделю дежурить в группе продленного дня).

Но Жанка своим эффектным выходом всё испортила. В театре это называется «украла сцену». Считается наглостью и хамством, даже объявлением войны.

Больнее всего кольнуло даже не то, что бывшая служанка обалденно подстрижена и лучше одета. Костюм сшит на заказ, причем каким-то дорогим модельером. Лидины привозные шмотки — класс пониже. Красавицей Мышкина не стала, но берет стильностью. И аурой. Вот у кого жизнь и Новый Год, и день рождения. Праздник, который всегда с собой. Такое не сыграешь, не подделаешь. Десять лет назад я была Аэлитой, а эта лягушкой-поскакушкой, теперь же лягушка стала царевной, а я серединка на половинку, горько подумала Лида. По актерской линии я вообще ноль, безнадежная неудачница. И кроме себя винить некого.

В институте, пока она изображала принцессу — всё у нее тип-топ, счастливое замужество, небо в алмазах, — другие девчонки, с данными намного хуже, шустрили, по полной выкладывались и, само собой, под кого надо укладывались. Светка, драная коза, на своем женатике-помреже въехала в Малый. Городницкая, бездарь, закрутила роман с толстяком из актерского отдела «Мосфильма», не вылезает из съемок. Давалка Севастьянова пристроилась уже в третий телесериал, хвастается, что у нее на улице автографы берут. А ты плесневей в «театре на букву Г», актрисой второй категории. Терпи ревность старух, гордо отвергай приставания стариков и потом расплачивайся за свою высокую нравственность маленькими бесперспективными ролями. Еще и репертуарчик в Грибоедове — мухи дохнут. За пять лет всего два раза сыграла что-то хоть капельку живое: машинистку Павлу Петровну в «Любови Яровой» и Бетси в «Плодах просвещения».

Остается надеяться только на кинопробы, но всякий раз повторяется одно и то же. Красота для начинающей актрисы не только плюс, но и большая проблема. Сначала идет отлично, тебе все рады, технология персональных улыбок срабатывает. Но потом обязательно кто-нибудь — не режиссер так помреж, или директор картины — начинает подкатываться, намекать. А откажешь — мужская обида и ауфвидерзеен.

Расплатиться за роль постелью — такое даже в голову не приходило. То есть приходило, конечно, но тут же отвергалось. Дело не в моральных устоях. Просто мерзко из жизни ясной, как солнечный день, попадать в туман, где надо врать, ловчить, скрываться. Никогда и ни за что.

И всё же надежда оставалась. Есть режиссеры-женщины. Мало, но есть. Лиознова и Муратова оказались глухи к улыбкам, но скоро запустится Дружинина, что-то про цирк. Есть и режиссеры-мужчины, у которых репутация, что они в съемочной группе не терпят бардака. Рано или поздно повезло бы.

И тут Славка со своим Бикиным. Это же крах всему…

— Чего загрустила? — спросил Валера Савчук. Он единственный не пялился на Жанку, трещавшую без умолку. Рассказывала про телевидение — она еще и там в каком-то качестве пристроилась.

Чтобы не слушать, не расстраиваться, Лида повернулась к соседу, одарила его улыбкой.

— Обычные актерские страдания. Роли, которые есть, не нравятся. А какие нравятся — такие не дают.

Он вдруг говорит:

— Может, я смогу помочь? По нашей линии.

— Как это — по вашей линии? — удивилась Лида.

Придвинулся и вполголоса:

— Вообще-то не имею права рассказывать, но для тебя…