Поколение М, стр. 14

Увлеченный мыслями, Гена, кажется, разжестикулировался — с ним случалось. Рассеянно обводя глазами зал, вдруг увидел, что на него смотрит Аэлита. С любопытством, даже с интересом. А обычно главная студийная красавица на Гену внимания не обращала. Он по правде говоря на нее тоже. Красота в девчонках не главное. Вообще малосущественное. Главное — ум и общие интересы. Чтоб было о чем поговорить. Но для любви — а она человеку нужна, как же без нее — кроме интеллектуальной общности требуется еще и физиологическая симпатия. Пока Гене еще не встретилась девушка, в которой сочетались бы оба параметра. С Зиной Гуревич из кружка здорово обсуждать научные вопросы, но у нее прыщики и глаза под очками, как рыбешки в аквариуме.

Самотина внезапно улыбнулась. Не вообще, а Гене — персонально. Он сразу это понял. Ее лицо будто озарилось. Нет, не озарилось, а прояснилось, как на детской переводной картинке, когда потрешь пальцем и на месте мутного пятна проступает красивый, четкий рисунок.

Гена по-настоящему увидел Лиду словно впервые. А может это она впервые в нем что-то разглядела.

Вдруг она не скучная дура, какой кажется? Вдруг она способна говорить или хотя бы слушать про интересное?

Представил себе, что они муж и жена. Живут вместе. Про всякие там поцелуи и завтрак (почему-то на солнечной веранде) картинка нарисовалась легко. Но потом Гена проделал всегдашний тест. Попробовал вообразить, как они сидят рядом в читалке, конспектируют — и как-то не получилось. Отчетливо увидел, как Самотина зевает, хлопает своими длинными ресницами. В двухместной байдарке или на горном перевале, с тяжелым рюкзаком, ее тем более представить невозможно. Ну и на кой человеку подруга жизни, с которой только целуешься и завтракаешь на солнечной веранде?

Сзади тронули за плечо.

— Ген, у тебя скафандр одет наизнанку.

Обернулся.

Катя. К ней он когда-то тоже приглядывался, проводил тест. Ни в читалке, ни в походе представить Морозенкову не вышло. На лицо она красивая, но кошмарно скучная.

КАТЯ МОРОЗЕНКОВА

ХУДОЖНИЦА ПО КОСТЮМАМ

— Будто маленький. Не смотришь, что и как одеваешь, — проворчала Катя, стягивая с малахольного куртку. — Не дергайся ты. Болонья материал неноский, цепучий. Если надорвется у шва, поползет.

К Генке-физику она относилась, как к трехлетним братишкам-близнецам. Он был такой же нескладный и безобидный. Люди делятся на тех, кто может обидеть — от этих держись подальше, и тех, кто тебе зла не сделает. А эти делятся на тех, кому на тебя плевать, и тех, кому ты необходима. Иметь дело нужно только с такими. И поменьше привлекать к себе внимание. Это вон Лидка с Жанкой должны во что бы то ни стало пускать пыль в глаза: первая — чтоб ее любили, вторая — чтоб не заскучать. Нам и то и другое незачем. Кому мы нужны, нас и так полюбят, а скучают люди, у кого мало забот.

У Кати забот был полон рот, только поворачивайся. Особенно с тех пор, когда у мамы вырос живот, в котором сидели будущие Вовка с Колькой. Совсем мама тогда потерялась. От горя, что так обернулось. От страха — как будет жить с дочкой-подростком и двумя грудными (на пятом месяце врач сказала, что двойня).

Сама виновата. Знала ведь, что ихний завлаб человек женатый, надо было дать ему от ворот поворот. Плакала потом: он-де говорил, что свою мымру не любит, что уйдет от нее. Ага, уйдет. От дочери директора института к лаборантке, матери-одиночке. Завлаб не ушел, а уехал. Перевелся в ленинградский филиал, от греха подальше. Другая на мамином месте пошла бы в местком, подала бы на алименты. Но это — другая. Мама есть мама.

Ничего, утешала ее, ревущую, тринадцатилетняя Катя, которой тогда хочешь не хочешь пришлось становиться взрослой. У нас полстраны безмужних баб с детьми. В нашем классе ребят у кого и отец, и мать меньше половины. А у некоторых такие отцы, что лучше бы никакого не было.

Взять ту же студию. Отец-мать есть у Лолки, у Дружинина, у Генки и у волосатого Макса. Клычов не в счет, его батя мало того что алкаш, так еще инвалид безногий. Остальные проживают с одним родителем. Нормально.

С Катиным отцом у мамы вышло примерно как с завлабом. Видно, нет и никогда не было в ней крючка, на котором мужчин удерживают. Мама тогда работала вольнонаемной в воинской части. Полюбилась с офицером, собирались жениться, честь по чести. Потом его послали на Камчатку. Обещал вызвать, когда устроится. Но скоро письма слать перестал. На весточку, что мама беременна, не ответил. Так больше никогда и не объявился. Видно, нашел там себе кого-то. Не нужны ему стали мама с Катей.

Валентина Ивановна, учительница домоводства, часто разговаривает о жизни. В смысле разговаривала — школа ведь закончилась. Последний урок, последний звонок — всё позади. Но многое из сказанного Валентиной Ивановной запомнилось. И пригодится. Хоть Катя не со всем была согласна.

Мальчиков учили отдельно — слесарному и токарному делу. Девочек — шить, готовить, хозяйствовать. Поэтому разговоры были откровенные, женские.

Валентина Ивановна часто повторяла, что для женщины самое главное — избежать горькой доли и что она девочек чему может научит, а у кого в одно ухо влетит, в другое вылетит, потом об этом пожалеет.

Хорошая женщина Валентина Ивановна. Видно было, что добра желает.

У нас страна зачморенных баб, говорила она. Девяносто процентов несчастные. Советская женщина только в кино сильная, а в жизни почти все слабые, сами себе не рады. Я вас, девочки, плохому не научу, вы слушайте.

И девочки слушали, еще как слушали. С ними ни в школе, ни дома так никто не разговаривал.

— Не давайте мужчине садиться на шею, согнуть тебя в бараний рог, — говорила Валентина Ивановна. — Лучше никакого мужа, чем муж, который обижает. Лучше растить ребенка вовсе без отца, чем с отцом, который учит плохому. Запомните крепко-накрепко: главнее тебя самой в твоей жизни никого нет. Сделай себя сильной. Ни от кого не жди ни помощи, ни спасения. Помогай себе сама, спасай себя сама.

Она-то женщина сильная. Воспитывает сына одна. То ли разведенная, то ли вообще не была замужем. Не рассказывала.

Катя много про эти уроки думала.

Что большинство женщин слабые, придавленные или мужем или тем, что мужа нет, это правда. Жанка как-то про свою «маманьку» болтала — один в один Катина мама, прямо сестры. Только Жанкина, выражаясь по-простому, шалава, а Катина невезучая по мужской части.

Тут что интересно. По девчонкам всегда видно, у кого сильная мать, а у кого слабая. У кого сильная, та и в семнадцать лет дитя дитем. У кого слабая — как у Кати или той же Жанки — приходится рано начинать жить своим умом. Уж у кого сколько его есть, ума. И между прочим еще неизвестно, что лучше — расти при сильной матери или при слабой.

Взять маму. Она в детстве была за бабушкой, как за каменной стеной. После того как деда убило на войне, бабушка сироту жалела, оберегала, во всем себе отказывала. И что? Мама выросла стебельком-тростинкой. Кто ни дунет — сгибается.

А только ошибается Валентина Ивановна, хоть и умная женщина. От одной силы счастлив не будешь. А жить надо счастливо, иначе непонятно зачем. Катя твердо знала, какое оно — ее счастье. И как его добиться. Знала именно потому, что рано начала жить собственным умом.

Счастью Катя научилась, купая или кормя маленьких Вовку и Кольку. Катая их в большой коляске. Водя за ручки, гулять. Даже сажая на горшок.

Представляла, что они ей не братья, а сыновья. Ничего теплее, уютнее, милее на свете нет и быть не может. Счастье — любить тех, кто меньше тебя, заботиться о них. Без этого ты просто Катя Морозенкова, маленькое существо, никому не интересное и мало кому нужное. А тут ты большая, самая главная, жизненно необходимая. Потому что без тебя жизни у них не будет.

Еще Катя воображала себе, что у малышей есть отец, ее муж. Он на работе, трудится ради того, чтобы у семьи всё было. Вечером вернется усталый и голодный. Как приятно будет его вкусно накормить, расспросить о делах, приласкать.