Развод. Не называй меня любимой (СИ), стр. 20

“Руслан, ну зачем?”

Но я не села.

Потому что на мне было чёрное платье. Потому что за спиной стояли гости.

Потому что в двадцать три года брака женщина имеет право развалиться, но не обязана делать это на радость чужим людям.

— Защитить, — сказала я. — Ты хотел защитить меня от правды?

— От удара.

— Поздравляю. Ты стал ударом сам.

Он вздрогнул.

Совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

И стало ещё больнее.

Лучше бы не вздрагивал. Лучше бы был мерзавцем без признаков жизни внутри. С такими проще. Их вычёркивают, делят имущество, меняют замки, покупают новое бельё и привыкают спать посередине кровати.

А этот стоял передо мной с болью в глазах.

Мой Руслан.

Мужчина, который полчаса назад говорил при всех, что я его дом.

И сейчас выяснялось, что этот дом он уже мысленно переписывал через юристов.

— Ты подписал что-то? — спросила я.

— Нет.

— Подготовил?

Молчание.

Вот опять.

Я закрыла глаза.

— Господи, — выдохнула я. — Подготовил.

— Документы делали юристы, — сказал он быстро. — На случай, если—

— Я спросила не про если.

— Это связано.

— Со мной ты связать не потрудился?

Он хотел ответить, но Милана вдруг тихо засмеялась.

Нервно.

Некрасиво.

— Вы правда думаете, что дело только в документах? — сказала она. — Екатерина Андреевна, ну не унижайтесь. Мужчина не готовит развод, если дома всё хорошо. Или нет той, с кем ему хорошо в другом месте…

Я повернулась к ней.

Медленно.

И только тогда увидела, как она на самом деле молода.

Не лицом. Не телом. Головой.

Ей казалось, что она сказала что-то сильное. Победное. Как будто брак — это дверь: если мужчина открыл её не для жены, значит, жена проиграла.

Глупая.

Двери в браке открываются по-разному. Иногда в сторону выхода. Иногда в сторону больницы. Иногда в комнату, где сидят юристы. Иногда в прошлое, от которого всех тошнит. И далеко не каждая открытая дверь означает победу любовницы.

Но объяснять ей я не собиралась.

— Милана, — сказала я спокойно. — Вы сегодня уже переоценили платье, свою роль и моё терпение. Не добавляйте к этому интеллект.

Её лицо вспыхнуло.

— Вы можете сколько угодно меня оскорблять. Но это не изменит того, что он сам хотел.

— Хотел что? — перебила я. — Вас? Уйти? Начать новую жизнь? Рассказать всем, что жена стала привычкой? Давайте, не стесняйтесь. Вы же пришли сюда за правдой. Вы так старались: салон, красное платье, записка, терраса, телефонный монолог. Не бросайте роль на середине.

Милана сжала губы.

— Он говорил, что вы давно живёте как партнёры.

Я посмотрела на Руслана.

— Говорил?

Он молчал.

Я кивнула.

— Понятно.

— Катя, я говорил не так.

— Как?

— Что мы оба устали. Что отдалились. Что я не знаю, как вернуть нас.

— И решил обсудить это с ней?

— Нет.

— А с кем? С фондом? С Марченко? С юристами? Со всеми, кроме меня?

Голос дрогнул.

Совсем немного.

Но дрогнул.

И я возненавидела себя за это.

Потому что Милана увидела.

Гости увидели.

Руслан увидел.

А я не хотела, чтобы кто-то видел, как мне больно. Не потому что стыдно. А потому что боль — это последнее личное, что остаётся у женщины, когда её брак начинают обсуждать чужие люди.

Руслан шагнул ко мне.

— Катя, послушай меня.

— Нет.

— Пожалуйста.

Это слово добило.

Руслан редко говорил “пожалуйста”. Он не просил. Он решал, договаривался, давил, убеждал. А сейчас попросил.

И я вдруг вспомнила его другим.

Молодым. В порванном пиджаке.

Уставшим до серого лица, когда первый склад едва не забрали за долги. Смешным и испуганным в роддоме, когда Алиса впервые заплакала. Злым, когда меня обидел поставщик, и он приехал “просто поговорить”, после чего поставщик почему-то стал вежливым до конца жизни. Сломанным, когда хоронили моего отца, а я не могла выйти из машины.

Я вспомнила всё это за одну секунду.

И от этого не стало легче.

Стало страшнее.

Потому что предаёт не чужой человек из настоящего. Предаёт вся память сразу.

— Я слушала тебя двадцать три года, — сказала я. — Даже когда ты молчал. Особенно когда молчал. Я по твоему лицу понимала, когда сделка сорвалась, когда тебе плохо, когда ты злишься, когда боишься, когда устал так, что лучше не трогать. Я научилась не задавать лишних вопросов, потому что ты не любил говорить сразу. Я ждала. Давала время. Прикрывала. Понимала.

Он смотрел на меня так, будто каждое слово снимало с него кожу.

— А сегодня, — я продолжила, — я стою в ресторане, который сама готовила для твоего вечера, в платье, которое ты мне подарил, с твоей матерью за спиной, твоими партнёрами вокруг и девочкой в красном, которая знает о моём браке больше, чем я.

В глазах защипало.

Я моргнула.

Раз.

Второй.

Слёз не будет.

Не сейчас.

— Катя…

— И ты хочешь, чтобы я пошла с тобой куда-то поговорить? Тихо? Без свидетелей? Чтобы тебе было удобно?

Он покачал головой.

— Не удобно. Просто не так больно.

— Кому?

Он не ответил.

Я усмехнулась.

— Вот и вся правда.

Он сделал ещё шаг.

Я отступила.

Не резко.

Но достаточно.

И это движение увидели все.

Руслан тоже.

На его лице что-то сломалось. Не красиво. Не громко. Просто он вдруг понял, что между нами теперь не шаг. Не терраса. Не гости.

Между нами теперь стояло то, что он сделал без меня.

Павел тихо сказал:

— Может, попросить гостей вернуться в зал?

Я не оборачиваясь ответила:

— Не надо. Они всё равно уже слышали достаточно, чтобы потом придумать остальное. Пусть хотя бы дослушают оригинал.

Марченко едва заметно улыбнулся.

Я повернулась к нему.

— Антон, вы тоже не скучайте. Ваша очередь ещё придёт.

Его улыбка застыла.

Хорошо.

Ненавижу, когда людям слишком комфортно на чужом пожаре.

— Катя, — резко сказал Руслан. — Не втягивай его тоже.

Я посмотрела на мужа.

— Почему? Он втянут?

Молчание.

Господи, опять.

Я даже рассмеялась.

— Вы сегодня решили убить меня паузами?

Тамара Львовна вдруг вышла вперёд.

— Руслан.

Одно слово.

Но в нём было столько холода, что даже ветер на террасе показался тёплым.

Руслан повернулся к матери.

— Мам, не сейчас.

— Сейчас, — сказала она. — Ты забыл, с кем разговариваешь.

Я не ожидала.

Никто не ожидал.

Даже Милана.

Тамара Львовна подошла ко мне. Не обняла, нет. Не её стиль. Просто встала рядом.

И этим сказала больше, чем любыми словами.

Руслан смотрел на нас двоих.

— Я не враг ей, — сказал он глухо.

— Тогда почему она узнаёт о твоих решениях от чужой женщины? — спросила Тамара Львовна.

Он не ответил.

Свекровь усмехнулась.

— Умный мужчина, а ведёшь себя как мальчишка, который разбил вазу и спрятал осколки под ковёр. Только ваза — это твой брак.

Я бы, наверное, в другой ситуации оценила формулировку.

Но сейчас не могла.

Милана вдруг сделала шаг назад, к дверям.

Я заметила.

— Куда же вы? — спросила я. — Вы так хотели правды при всех.

— Я не обязана это слушать, — прошипела она.

— Нет, обязаны. Платье купили — мероприятие досмотрите.

Лера издала какой-то странный звук. То ли смешок, то ли всхлип.

Руслан повернулся к Милане.

— Уходи.

Она побледнела.

— Что?

— Я сказал, уходи.

— Руслан, я же…

— Сейчас.

Голос был ледяной.

Вот тот Руслан, которого боялись в офисе.

Который умел вычищать людей из помещений одной интонацией.

Поздно, любимый.

Очень поздно.

Милана посмотрела на меня.