Безкожая (ЛП), стр. 13

Моя рука мгновенно зажимает рот. Все это. Все, через что я прошла сегодня. И я все испортила.

Что мне теперь делать?

Фальшивая Ли Мин не отвечает.

Какой план? Есть ли выход?

Никакого ответа.

Ли Мин?

Голос в голове исчез. Она бросила меня. Теперь, когда выживание больше не вариант, в этом особом сорте безумия нет смысла. Я чувствую, что меня бросила подруга, но разве это не безумие - оплакивать голос в своей голове?

Крепежный ремень на капсуле ослабевает. Слышны пискливые сигналы со знакомой панели управления. Я напрягаю мышцы, готовая наброситься на любого, кто появится. Крышка капсулы открывается с пневматическим шипением. Безымянная стоит здесь, ее пальцы на панели, плазменная горелка нацелена на меня. Кали и Кегли кладут по руке мне на плечи. Я не осознавала, что все трое все еще в комнате.

Я пытаюсь сопротивляться, но бессмысленно. У меня почти нет опыта передвижения в невесомости, а для этих женщин это вторая натура. Они вытаскивают меня из капсулы и доставляют в комнату, где работала латальщица, - я вижу, что это скорее грузовой отсек, чем медпункт. Они, кажется, раздумывают, что делать с Джинни, но, видя, что это всего лишь светильник, оставляют ее мне.

Мама Мередит плачет. Она и еще четверо пленников стоят в шеренге, пристегнутые к полу, как ящики, грузовыми ремнями на плечах. Думаю, довольно умный способ удерживать пленных в невесомости.

Сарк сияет. Улыбка кажется совершенно неправильной на ее обычно мрачном подростковом лице, но вот она. Кому-то больно, поэтому, конечно, она наслаждается.

- А вот и она. Что я вам говорила, сестры? Оставьте мать в живых - дочь явится сама.

- Вот почему ты главная, Сарк, - говорит Безымянная, но Сарк игнорирует ее.

Похоже, все стараются ее игнорировать.

- Фу, - говорит Кали, прижимая предплечье к носу и рту. - Ну и бардак. Ты что, обоссалась тут?

Мои глаза прикованы к маме Мередит. Мне хочется перепрыгнуть через всю комнату и обнять ее, но три головореза крепко держат меня.

Я оглядываю остальных пленников. Я узнаю одну из поваров, с которой работала раньше в камбузе. Остальные четверо - знакомые лица, как все сослуживцы в конце концов становятся знакомыми лицами, но я могу припомнить имена только двоих или троих, и сейчас это не главное для моего мозга.

Я видела всех остальных, что находятся в этой комнате, раньше, но сейчас впервые хорошо могу разглядеть латальщицу и Сарк. Латальщица выглядит как пожилая женщина - гораздо старше, чем, как я представляла, вообще живут безкожие. Ей, наверное, под пятьдесят. Огромный кусок ее правой щеки отсутствует, но в остальном она выглядит нормальной, даже какой-то почтенной матроной - если это слово применимо к такому исчадию.

Сарк же выглядит именно так, как я себе представляла по ее голосу. Она - маленький, хрупкий призрак, которая, вероятно, была худой даже до того, как началась смертельная болезнь, уничтожающая ее тело. Ее длинные волосы свисали бы на лицо, если бы мы не были в невесомости. Ее глаза - фиолетовые и полные меланхолии, гнева и злобы. Огромные куски ее рук просто отсутствуют - мышечной ткани нет прямо до кости.

Та плоть, что осталась на ее теле, тоже не избежала увечий. Ожоговые рубцы покрывают сохранившуюся кожу. Выглядит так, будто кто-то приложил раскаленное железо к этой хрупкой девчонке. Я снова недоумеваю, почему кто-либо, не говоря уже о такой физически доминирующей женщине, как Кали, называет это маленькое существо своим капитаном.

Сарк протягивает раскрытую ладонь. Кали подплывает и кладет в нее несколько меченых жетонов. Думаю, безкожие используют эти штуки как кредиты, учитывая, что никакие банки или финансовые учреждения не будут иметь с ними дела - по крайней мере открыто. Сарк подносит горсть монет к уху и трясет их, хотя в невесомости они не звенят.

- Кажется, здесь маловато.

Кегли и Безымянная по очереди кладут монеты в руку Сарк, а у меня в голове стоит образ мафиози, целующих перстень своего босса. Сарк кладет деньги в карман комбинезона и застегивает его, чтобы монеты не уплыли. Думаю, они, должно быть, держали пари на то, поймают меня или нет. Либо же просто отдают долг Сарк за то, что она справилась с тем, что им оказалось не под силу.

- На что уставилась?

Сарк обращается ко мне. Я скорее удивлена, чем испугана - или охвачена любой другой эмоцией, которую в такой ситуации полагалось бы испытывать.

- Э-э...

- Ты о моих ожогах думаешь, да?

По правде говоря, мысли об этом были у меня где-то на последнем месте. Но люди у власти имеют привычку произносить те речи, которые хотят произнести. Скорее всего, это заготовленный рассказ, чтобы произвести на меня впечатление, - о каком-то эпическом сражении, в котором она однажды участвовала, как будто кто-то в этой комнате может быть хоть немного более запуган капитаном безкожих. Но, может, хоть так я пойму, как она вообще оказалась здесь главной - другого шанса все равно не представится.

- Да, - соглашаюсь я, хотя мои глаза на самом деле все время скользят к моей матери.

- Я выросла на Тафра-Нэлл. Это, кстати, не так уж далеко отсюда. Сельскохозяйственная колония. Особо похвастаться нечем. Глушь еще та. Я помню, как ходила в школу. Хотя какая там школа - даже здания толком не было. Но мои старшие одноклассники периодически приходили с тряпками, пропитанными керосином, обернутыми вокруг свежих ран. Да, керосин. Понятия не имею, что это должно было дать. Но раны были - жуткие ожоги. Иногда одноклассники пропадали на недели. Оказалось, местные старейшины верили, что раскаленные железные прутья лечат желтуху. Так что, когда такие дети, как я, болели, их клеймили. Это, конечно, не давало никакого лечебного эффекта. Но меня клеймили снова, и снова, и снова, и снова. Вот почему я так выгляжу.

- Ладно, - говорю я, не уверенная, какой ответ она ждет.

- Она говорит "ладно", - хмыкает и качает головой Сарк. - Что ж, охота на призраков окончена. Наш рекорд остается в силе, сестры. Никто не сбежал. Никаких выживших.

- Впечатляющий рекорд, - говорю я.

Мне хочется плюнуть, но я догадываюсь, что в невесомости этот жест полностью теряет смысл.

- Впечатляющий, - кивает Сарк, словно не замечая моего сарказма. - Очень впечатляющий. Но для этого потребовалась небольшая ложь. Понимаешь, твоя мать не больна. А значит, она никогда не сможет стать одной из нас. И значит, она годится только для одного.

Сарк щелкает пальцами. Мама Мередит дико озирается. Латальщица лениво подплывает к ней сзади и откидывает ее голову назад за волосы. Я пытаюсь броситься на помощь, но Кегли и Безымянная крепко держат меня.

Устройством, напоминающим маленькую ложку для мороженого, латальщица по очереди выдавливает оба глаза мамы Мередит, а затем аккуратно перерезает зрительный нерв как можно глубже. Лазерным скальпелем, который подает Безымянная, она виртуозно срезает длинные полосы кожи со спины и груди, аккуратно укладывая их в специальные контейнеры для будущих пересадок.

Я не знаю, что я говорю или делаю, пока я это вижу. Словно меня здесь нет, словно моя душа парит вне тела. Я каким-то образом вижу это, но меня нет в комнате. Насколько я понимаю, это бормочущее тело, которое смотрит, как прямо перед ним потрошат ее мать, - это даже не я.

Длинным острым лезвием латальщица делает идеальный разрез от горла матери до паха. Она засовывает руку внутрь и, ломая, разводит в стороны ребра, словно открывает обложку тяжелой книги.

Наружу выходят легкие, сердце и кишки, за ними - почки, печень и другие куски, которые я даже не могу опознать; каждый орган сразу же отправляется в миниатюрную криокапсулу. Последний шаг - ввести иглу в сонную артерию и выкачать остатки крови из выпотрошенной оболочки, которая сегодня утром была моей матерью. На самом деле всего несколько минут назад. Весь процесс, хотя мне он показался продолжительностью в геологическую эпоху, в реальности уложился в полчаса, а скорее - и того меньше.