"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 818

Так почему же убийца с якобы черной насквозь душой сперва выражает страх, что читателя могут оскорбить его откровения, а затем смотрит на себя с презрением, как будто это его они оскорбили? Эти слова не могут принадлежать человеку, лишенному совести. Понятие морали, даже подавленное напрочь, все еще временами подает голос, пусть и весьма робко. Настоящий психопат, невосприимчивый к концепции морали в принципе, не стал бы приносить подобные извинения своим чувствительным читателям. Так что последнее заявление Нильсена только ставит перед нами еще больше вопросов.

Мы уже установили, что его дело довольно сильно напоминает беспричинное убийство в «Преступлении и наказании», где Раскольников, оставшись в полном одиночестве, бесконечно размышляет над своим преступлением в отчаянной попытке подавить регулярно охватывающее его чувство вины с помощью некого объяснения, которое, по крайней мере, помогло бы ему снова ощутить себя человеком. Худшее его наказание – это неустанные, постоянные размышления о своем жестоком убийстве старушки, вечный самоанализ, от которого он не может сбежать. Один критик интерпретировал потребность Раскольникова так: «Чтобы не оставаться наедине со своей виной, он должен быть одержим единственной неопровержимой идеей, представляющей его глубинную суть, его собственную твердо обоснованную правду» [283]. В этом можно усмотреть ту же мысль, которая занимала Нильсена: любой мотив лучше, чем никакого, и любая судьба лучше, чем безосновательность. Тот же критик разбирает несколько личностей, которые Раскольников демонстрирует в течение романа, и это тоже отражает разницу в характере Нильсена между тем, каким он предстал на суде, и тем, каким он предстал в этой книге. Существовал Раскольников-альтруист, Раскольников, отстаивающий свое право превосходства, право пользоваться силой по своему усмотрению, а также Раскольников-невротик, «который выплескивает свою болезнь через убийство, интеллектуально рационализированное, но все еще необъяснимое, кроме как через понятие подсознательной нужды» [284].

Однако нет необходимости искать литературные примеры. Опытные психиатры-криминологи изучали феномен множества убийц и попытались собрать воедино портрет человека, чей характер и история жизни отмечают его как потенциального убийцу. Цель таких исследований в том, чтобы психиатры могли распознавать тревожные звонки еще до того, как личность человека распадется полностью и ступит на путь разрушения (это не означает, разумеется, что каждый, кто подходит под это описание, – потенциальный убийца, просто потенциальные убийцы часто ему отвечают). Одно из таких исследований, проведенное доктором Бриттейном, создает портрет потенциального серийного убийцы, который настолько схож с Деннисом Нильсеном почти во всех аспектах, что дух захватывает. Исследование это было опубликовано в медицинском журнале в 1970 году и представляет собой плоды двадцатилетнего труда по изучению убийц, которые убивали без какой-либо видимой причины, не считая наслаждения процессом.

Этот убийца-садист, утверждает доктор Бриттейн, часто является замкнутым и склонным к саморефлексии человеком. У него мало знакомых и, как правило, почти нет близких друзей. Его увлечения подходят для одинокого времяпровождения, вроде любви к музыке. Он старательный и педантичный, склонен к уединению, довольно застенчив и часто чувствует себя по жизни не на своем месте. Иногда он создает впечатление псевдоинтеллектуала. Он необщительный и почти никогда не показывает своего темперамента. Он никогда не опускается до насилия, даже в школе. Он всегда выглядит очень чисто и аккуратно. Он чувствует, что отличается от других людей, поэтому отчужден и не уверен в себе. Обычно он не увлекается алкоголем. Он чувствует себя хуже остальных, за исключением тех моментов, когда он, наоборот, чувствует себя лучше всех – как правило, это происходит при совершении преступлений. Опаснее всего он становится, когда страдает от ударов по самооценке, например, если его понизили на работе.

Здесь уже можно узнать Нильсена, за исключением воздержания от алкоголя. Не стоит даже напоминать о его одиночестве и склонности к саморефлексии. В школе он не участвовал в драках на игровой площадке, и мы знаем, что он также чувствовал себя не на своем месте, когда сравнивал себя с другими людьми вокруг. Его попытки показаться интеллектуалом очевидны в его письмах и заметках, в которых он время от времени вставлял фразы из словаря цитат и указывал источник. Свое первое преступление он совершил после разрыва личных отношений и отказа в повышении по работе, хотя он отработал положенное количество лет и хорошо себя зарекомендовал.

Доктор Бриттейн далее описывает этот собирательный образ так:

В числе других характеристик доктор Бриттейн указал склонность к ипохондрии и гомосексуальность. Такого человека иногда называют «одиночкой». Под его маской ложной скромности скрывается глубокая агрессия, которую он не может выразить обычным способом.

Здесь стоит отметить, что Нильсен, всегда строго следивший за своим здоровьем, беспокоился о регулярном принятии витамина С и во время суда попросил доступ к главным газетам страны, чтобы он мог читать статьи по своему делу и поправлять неточности. С другой стороны, нельзя сказать, что он носил «маску ложной скромности», да и свою агрессию он частенько демонстрировал в разглагольствованиях о политике или моральных вопросах.

У такого убийцы очень активное и насыщенное воображение. «Еще ребенком он, вероятно, довольно замкнут и живет в своем воображаемом мире. Его фантазии для него во многом важнее, чем обычная жизнь, и в каком-то смысле они для него более реальны, так что он обесценивает свою «внешнюю» жизнь и людей вокруг. Практические реалии как будто силой выдергивают его из фантазий, и он возвращается в них так скоро, как только может».

Обычно такому человеку меньше тридцати пяти (Нильсену было тридцать три во время первого убийства), он очень умен, что необходимо для создания и развития его фантазий. Он испытывает неполный спектр эмоций, почти не выказывает раскаяния и не чувствует жалости к своим жертвам. Он равнодушен к моральной значимости своих действий.

Доктор Бриттейн продолжает: «Он будет часто выражать сожаление о содеянном, если его спросят, но на самом деле он его не чувствует: его чувства всегда кратковременны и поверхностны. Такая демонстрация сожаления обычно применяется для того, чтобы создать правильное (как он надеется) впечатление о себе в глазах людей или получить какую-то выгоду. Он может мысленно отстраняться от своих убийств, осознавая их, но не участвуя в них эмоционально. Он знает, что несет ответственность за свои преступления, но жалеет только об их законных последствиях» [285].

После ареста Нильсен не выказывал ни намека на раскаяние при допросе полицией. Как следствие, приступы сожаления иногда его охватывали (первый раз был в марте 1983-го), но длилось оно недолго, и разделяли эти приступы целые недели или месяцы. Иногда под раскаянием можно было увидеть его замаскированную жалость к себе. Порой его раскаяние казалось довольно глубоким, но он и сам чувствовал, что оно может быть иллюзорно – хотя и недоумевал, почему. Он писал: «Слова «мне жаль» вряд ли принесут утешение семьям убитых. Я не доверяю собственной искренности произносить даже их».