"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 817
Глава 10
Ответы
«Как много слов я еще напишу, пока не приду к четкому и ясному выводу?»
К тому времени как окончился суд, Нильсен успел исписать почти пятьдесят тюремных тетрадей, наполненных случайными размышлениями в поисках самого себя, чтобы развязать множество узлов мотива и разума, которые заставили его стать убийцей. Как Раскольников в «Преступлении и наказании» Достоевского, он был преступником, размышляющим о причинах своих преступлений в надежде разложить все по полочкам при помощи неустанной саморефлексии. Потребность в этом была столь сильна, что иногда он начинал писать на обратной стороне своих документов: иронично, что самооправдания убийцы были найдены позже на обратной стороне списка человеческих останков, получившихся в результате его действий. Суд принял сторону обвинения, признав Нильсена «хладнокровным» убийцей, который таким образом удовлетворял свои извращенные желания. По крайней мере, это было достаточно просто и не требовало дальнейших рассуждений:
Наверное, я и впрямь наслаждался процессом убийства. Эмоции, которые я получал в эти моменты, были такими насыщенными и всепоглощающими. Бедный доктор Боуден не успокоится, пока не найдет причину. Ну что ж, наслаждение процессом – не самая худшая причина из всех. Надеюсь, он будет доволен. Черт возьми, да откуда мне знать, что заставило меня убить человека, против которого я ничего не имел! В тот момент я просто должен был сделать это. Я не мог себя контролировать. Жажда убийства походила на пороховую бочку, только и ждущую зажженной спички. Спичкой был я сам. Чем больше я пишу, тем меньше я знаю. Возможно, я уже обо всем догадался, и настоящая причина уже прячется где-то среди всех этих бесчисленных размышлений… Для этих людей все должно укладываться в аккуратные тесные рамки. Может быть, настоящий ответ заключается в том, что я просто злобный ублюдок.
Колин Уилсон, тщательно изучивший психологию убийства, настаивает, что мы должны признать нашу потребность в разрушении врожденной характеристикой человечества. Он писал:
Какова бы ни была причина, человек действительно способен испытывать мрачную увлеченность в процессе разрушения, как будто какой-нибудь глубоко скрытый эротический нерв был затронут жаждой насилия. И этот порыв к разрушению, точно как сексуальное желание, делает человека слепым ко всему, что не касается его удовлетворения его собственной потребности» [282].
Будто в подтверждение этого, последнее заявление Нильсена, написанное им в тюрьме Уормвуд-Скрабс через несколько дней после вынесения приговора, показывает, что он решил «сказать правду» и честно признаться: суд был прав. Вот некоторые отрывки из этого заявления:
Одиночке приходится искать самореализации в самом себе. Все, что есть у одинокого человека – это его экстремальные желания. Люди – всего лишь средство на пути к исполнению этих желаний. Он ненормален и знает это.
Я всегда хотел убить кого-нибудь, но в безопасных обстоятельствах такой возможности у меня не было… Поэтому я заменял эту потребность фантазиями: в зеркальном отражении убивали меня самого. Таким образом, я все эти годы убивал самого себя.
Убийство – только часть целого. Меня будоражил весь процесс целиком: выпивка, преследование, заманивание жертв к себе домой, возвращение моего «друга», решение убить, тело и избавление от него.
Это давление требовало выхода. Я выплескивал его, запивая все алкоголем и слушая музыку. На пике этого кайфа я терял мораль и чувство опасности… При других обстоятельствах я мог бы продолжать в том же духе вплоть до самой смерти.
Озаву и Стюарта он не убил, по его словам, потому, что слишком много тогда выпил, и это затуманивало его рассудок. Что же касается Ноббса и Стоттора, эти попытки убийства были прерваны «по причинам, связанным с выживанием, и ничего общего не имели с сочувствием к жертвам». В случае Ноббса он якобы внезапно осознал, пока душил его, что тот дважды за вечер звонил своей матери, а значит, его будут искать. Со Стоттором же он принял практичное решение не завершать убийство: у него просто не хватало места для лишнего трупа! Кроме того, их могли видеть вместе в пабе «Блэк Кэп». Кевина Сильвестера, которого Нильсен однажды спас (после чего, как читатели помнят, Нильсен испытывал искреннюю радость), он пощадил лишь потому, что нашел его без сознания на улице, а значит, здесь пропадал элемент «преследования». Формула должна быть верной, считал он. (Тогда почему убил Малькольма Барлоу, за которым тоже не было необходимости охотиться, поскольку он дважды приходил к Нильсену сам?) Нильсен здесь называет еще двоих, кого он «очень хотел убить», но не сделал этого из-за неподходящих условий или из-за риска попасться. Еще неопределенное число людей обязаны были своей жизнью тому факту, что под половицами на Мелроуз-авеню и так хранилось слишком много тел, а Нильсен не мог позволить себе быть замеченным за разжиганием костров регулярно, чтобы не вызвать подозрений. Другие два предложения, проскользнувшие почти как интермедия в этом «последнем» признании, помогают увидеть другой подтекст. «Решение убить всегда принималось мной лишь за считаные моменты до его выполнения или попытки выполнить, – пишет он. – Я хотел остановиться, но не мог. У меня нет другого способа почувствовать азарт или счастье».
Очевидно, в этом заявлении кое-что не сходится, отчего трудно принять его за истину во всех деталях. Например, Нильсен прекрасно знал, что Пол Ноббс является студентом университета, что у него есть домашний адрес в Лондоне и что его пропажу непременно заметят – тот рассказал ему об этом еще во время обеденного перерыва, когда они встретились. Невозможно и представить, что он вспомнил об этом только в момент убийства девять часов спустя. Потенциальная проблема избавления от тела на чердаке Крэнли-Гарденс со Стоттором не остановила его от убийства другого человека там же всего месяцем ранее (в марте 1982-го) и не остановила его от убийства еще двоих до его ареста. А риск попасться в случае Кеннета Окендена был еще выше (существовала высокая вероятность, что их вдвоем видели днем вместе в пабе, где они пили на протяжении двух часов, а потом и в магазине, где они закупались едой на вечер). И все же Кеннет Окенден умер – внезапно и без всяких размышлений о риске со стороны Нильсена. Риск был высок и с Барлоу, поскольку Нильсена могли бы отследить через больничные записи. Нильсен утверждает, что получал от риска удовольствие. Но поскольку суд над ним уже завершился, он вполне может преувеличивать роль своей свободы воли, будто бы в попытке утешить уязвленную гордость и в детском желании продемонстрировать, что он способен на высококлассный обман. Кроме того, могу предположить, что поиск ответов сильно его измотал.
Это не значит, что центральную суть его признания – что он убивал ради удовольствия – следует отмести в сторону. Однако неправильно будет на этом закончить. Степень контроля Нильсеном своих действий требует дальнейшего внимания, и он сам явно не способен измерить эту степень адекватно. Более того: сказать «убийца наслаждался убийством» – явная тавтология. В этой идее нет никакого ответа, только перефразирование вопроса, и принять ее – значит пойти самым легким путем.
Даже прочитав все его записи и почти приветствуя вывод, к которому они ведут, нельзя порой не испытывать потрясения от тех невольных открытий, которые временно поднимают Нильсена из невообразимых глубин чудовищности и возвращают его туда, где он несколько больше похож на человека. «Я снял это бремя со своей души и ничего больше не скрываю, – пишет он. – Я был откровенен настолько, что временами, должно быть, читатель испытывал ужас». И опять-таки: «Я не чувствую себя нормальным человеком, когда пишу эти заметки о своих деяниях. Я чувствую себя грязным».