"Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ), стр. 495
— Нет. Я вам не доверяю, и мы не знаем тут никого, кто мог бы с вами пожить. Возьмете задания на дом, будете делать самостоятельно.
На следующее утро я сказал учителю математики, что некоторое время не буду посещать школу из-за болезни члена семьи. Мистер Джонс вздохнул и покачал головой.
— Я понимаю, что это, скорее всего, не твое решение, — сказал он, — но ведь не разрешается пропускать школу больше двух недель, если только болен не сам ученик.
В тот вечер за ужином отец читал газету, а Мона смотрела в тарелку, поглощая мясной рулет кусок за куском, словно нас там не было. Сэм и Салли посматривали на меня печальными глазами.
— Учителя не соглашаются меня отпустить, если только не я сам болен, — произнес я среди общей тишины. Сэм с Салли отчаянно закивали.
Отец ничего не ответил. Я решил попытать удачу и отогнул газету у него перед лицом.
— Учителя не соглашаются…
— Я слышал, — рявкнул он. — Скажи этим тупым ублюдкам, что выучишь куда больше в Хаттерасе со мной, чем с ними, в их сраной школе, где все задирают перед тобой нос. Какого черта они о себе возомнили? Они учат других, потому что сами ничего не могут.
Он снова уткнулся в газету.
— Может, ты и правда поучишь меня, раз ты такой умный.
Я изо всех сил постарался скрыть сарказм, сквозящий в голосе.
— Я в школе бывал редко, так что всему учился сам. Математика — это же очевидная вещь! Биология, геология, физика и литература — части природной, логической системы. Читай учебник, и ты все поймешь.
— Со мной так не получается. Может, я глупый — в маму.
— Тест на интеллект показал, что ты не особо сообразительный, зато можешь заболтать кого угодно и шуточки у тебя что надо.
— Но в этой школе мне не удается никого заболтать, и шутки мои никому не нравятся.
— Я дам тебе письмо к учителям, — сказал отец, переворачивая страницу газеты. — Все будет в порядке.
Меньше всего меня беспокоило, как я оправдаю свое отсутствие.
Ничто в Кенсингтоне не радовало меня, кроме развоза газет. Менеджер согласился меня заменить до нашего возвращения, но я не хотел возвращаться. Я стремился в резервацию индейцев навахо — только там моя жизнь имела хоть какой-то смысл.
Каждая минута в Хаттерасе тянулась целую вечность. Местные дети забирались в школьный автобус перед домом Моны, и я смотрел, как они уезжают по утрам и возвращаются вечером, чувствуя себя отрезанным от всего мира. Мне дали задания для самостоятельной работы, но я к ним даже не притронулся. Я все равно слишком сильно отстал и большую часть выполнить бы не смог.
Когда мы вернулись в Кенсингтон, то поселились в еще более просторном доме, с пафосным адресом 9715 Кенсингтон-роуд. Впервые мы с Сэмом не делили на двоих одну спальню.
В наш первый день в школе миссис Ральф, учительница английского, прошлась по рядам, раздавая бланки контрольных. Я уставился на нее с раскрытым от удивления ртом — зачем она дала мне бланк, если я столько отсутствовал. Она прочла отцовское письмо перед нашим отъездом и знала, что меня не будет по крайней мере месяц.
Она вышла к доске и сказала:
— Как вы помните, сегодня мы пишем сочинение на тему человека и его внутренней борьбы. Можете использовать примеры, которые мы обсуждали в классе.
Все ученики бросились лихорадочно писать. В панике я подошел к учительскому столу.
— А можно мне написать сочинение в другой раз? Я же не виноват, что уезжал.
Она наклонилась ко мне, ухмыляясь.
— Ездили ухаживать за дедушкой? А что с ним? На него напали индейцы?
Весь класс расхохотался.
Я поглядел в ее крошечные злые глазки над мясистыми щеками. Миссис Ральф я ненавидел еще сильней, чем Мону.
— Я дала тебе задание. Если ты не болел, твоя поездка считается прогулом. Я тебя об этом предупреждала, так что нечего удивляться. Общую картину тебе это точно не испортит.
— Но о какой борьбе идет речь? — спросил я. — Например, человек боится, что его съест лев, или его убьют на войне, или он голодает?
— Я это объясняла много раз. Садись и пиши.
Сознавая свое бессилие, я медленно сел назад за парту. Прошло десять минут, а я не написал еще и слова. Единственной книгой, которую я прочел в Хаттерасе, был дурацкий фантастический роман под названием «Съежившийся человек», который я нашел у Моны дома в коробке с разным хламом. Я решил использовать его сюжет, чтобы рассказать о внутренней борьбе, потому что не знал, о чем рассказывала миссис Ральф на уроках.
Один человек, который попал в радиоактивный туман, взявшийся неизвестно откуда, начал съеживаться, сначала медленно, а потом все быстрее. Пока не сжался до размера атома. Больше его никто не видел.
Я остановился и обвел взглядом класс. Все остальные продолжали прилежно писать. Оставалось еще около сорока минут, но мне нечего было добавить.
На следующем уроке миссис Ральф выделила несколько «блестящих работ», в том числе о внутренней борьбе Микеланджело во время росписи Сикстинской капеллы и о Хелен Келлер, преодолевшей глухоту, слепоту и немоту. Только тогда я понял, чего от меня ждали.
— Один из учеников превратил сочинение в цирк, — заявила миссис Ральф, поднимая вверх лист с моим именем. Мне захотелось спрятаться под парту. Она вслух прочитала мое сочинение, и все залились смехом. Когда она швырнула его мне на парту, я увидел огромную красную единицу, светившую, словно неоновая вывеска, с нижнего края.
Я так и сидел, опустив глаза, пока все остальные не вышли из класса.
После этого я ни с кем не разговаривал, если только ко мне не обращались специально. Я начинал понимать, какой беспомощной чувствовала себя мама, когда мы бросили ее в Гэллапе одну. Я казался себе тем самым съежившимся человеком, который становился все меньше и меньше, пока совсем не исчез.
С каждым днем мои одноклассники делались все веселее и уверенней в своем блестящем будущем. Они рассуждали о том, как поступят в колледж через несколько лет и как поедут на каникулы в Европу. Они ходили на свидания и развлекались. Я же лишь отдалялся от них.
Помимо развоза газет, чтения и бега на все большее количество миль, чтобы окончательно себя измотать, я занимался только тем, что грезил о возвращении в Форт-Дефайнс. Отец с Моной поговаривали о том, чтобы остаться на Восточном побережье навсегда, но пока у нас не было такой возможности.
В марте нас снова собрали в гостиной. Мы с Сэмом и Салли сидели на том же красном диване из Альбукерке, теперь уже продавленном и старом. Кроме «Рамблера», только этот диван был неизменной составляющей нашего мира.
— Моя переподготовка закончена, — сказал отец, — и мне предложили постоянную работу в главном управлении. Начальник говорит, что мне предоставят место, но сначала я должен обучить себе замену в Форт-Дефайнс. Мы вернемся сюда до окончания учебного года. Возьмите задания на дом, чтобы я больше не получал никаких писем о том, что у вас плохая успеваемость. Хотя мне на них плевать.
Я подскочил на ноги.
— Ты не можешь так поступить! Нам тут не нравится. И тебе тоже. Ты ненавидишь этих всезнаек в главном управлении, ублюдков из Гарварда. Наше место в Форт-Дефайнс. Там наш дом, там живут наши друзья.
— В Форт-Дефайнс у вашего отца нет никаких карьерных перспектив, — отрезала Мона. — А мне надо быть ближе к отцу и матери в Хаттерасе. Мы поступаем так ради блага семьи.
Но она имела в виду благо своей семьи, а не нашей.
Мне пришлось отказаться от развоза газет, но мне сказали, что я смогу получить работу снова, когда вернусь. Поездка продолжалась целую вечность, хоть отец и сидел за рулем, как в прошлый раз, по четырнадцать часов в день.
Мы приехали в Форт-Дефайнс посреди ночи. Наша старая квартира дожидалась нас. Я был слишком возбужден, чтобы заснуть, и вскочил из постели ни свет ни заря, чтобы скорей побежать на автобусную остановку. Друзья приветствовали меня теплыми улыбками. Ричард, Генри и Джим хлопали меня по спине и говорили: «Гаагии вернулся!» Тренеры согласились взять меня обратно в команды по бейсболу и по бегу. Даже учителя, казалось, были рады меня видеть.