Круговорот и тени, стр. 3

Зачем я рассказываю всё это? На случай, если первые две книги, лежащие в седельной сумке, потеряются где-нибудь по пути: вероятность подобного исхода довольно-таки велика. Оказавшись в твоих руках, они расскажут обо мне с сыновьями гораздо больше, чем в моих силах.

Что следует добавить? Как спутник в дальней дороге Шкура несколько мрачноват и пессимистичен (и вполне может думать то же самое обо мне). Вдобавок он не из разговорчивых, а если и заговаривает, от него нечасто услышишь что-либо занимательное, зато храбр, находчив, и улыбается – хоть руки в лучах его улыбки грей!

Вижу, об Ореве я кое-что уже рассказал, а раз так, ему и быть следующим. Величиной он несколько меньше курицы, но его крылья намного длиннее. Перья сияют глянцем. Голова, клюв и лапы красны. Ещё есть у него весьма обескураживающее обыкновение внезапно покидать меня – когда на час, когда на целый день, а однажды его отлучка затянулась без малого на год. Обзавёлся я им в Круговороте Длинного Солнца, перед тем как Хари Мау изловил меня и увёл на борт их посадочной шлюпки.

Точнее сказать, в действительности это Орев обзавёлся мною, признав меня за хозяина и – порой – доверенное лицо. Ещё поди разбери, кто тут кому хозяин… вот разве что кормлю я его куда чаще, чем он меня.

Вначале он решил, что ослеп, затем – что это смерть. Что, не сумев выйти на Златую Стезю, он обречён блуждать в этом мраке целую вечность, донимаемый демонами…

Демонами хуже ингуми? Хуже, сквернее людей? Эта мысль повергла его в неудержимый, безумный хохот. Безумие… лишиться разума – значит лишиться жизни, а лишиться жизни – значит лишиться разума, а лишившись жизни и разума, как не утратить и зрение?

Пальцы нащупали грубую, шершавую кору дерева, и тут он вновь, во второй раз обнаружил, что рука его скользка от крови. Кровоточили порезы на плечах и запястьях. В незнакомых, непривычных карманах отыскались чётки, очки, две карточки и, наконец, носовой платок, не скомканный, сложенный аккуратно – то есть, возможно, чистый. Надкусив кромку, он разорвал платок надвое и (главное – без спешки, аккуратнее, аккуратнее) перевязал самые глубокие из порезов, затягивая нескладные узлы зубами и свободной рукой.

Вдали засиял неяркий огонёк. Поднявшись на ноги, он поморгал, вновь пригляделся. Да, огонёк – совсем крохотный, золотистый. Когда в дом Астры повадился являться призрак её умершей дочери, Реморе удалось покончить с его явлениями при помощи свечей, святой воды и долгих чтений из Писания, перемежаемых уговорами отправляться в путь, к Короткому Солнцу.

По крайней мере, так обо всём этом рассказывали в поселении, а Ремора в ответ на его расспросы объяснил, что призраки чаще всего не ведают о собственной смерти.

– Что вполне… мм… объяснимо? Ни малейшего злого умысла. Простое… э-э… недоразумение, а? Ведь прежде им быть… э-э… мёртвыми не доводилось, э? Допустим, мы, люди духовного… мм… звания, всё понимаем. Осведомлены, э? Загодя. Кто когда слышал о призраках… мм… святых авгуров, а? Или же… э-э… сибилл? Нет, случалось, конечно… э-э… случалось. Но редко. Крайне редко, – бормотал ему на ухо Ремора, шагавший рядом. – Мы, видишь ли… э-э… ждём. Предвкушаем. Некоторые даже молятся о сокращении ожидания, дабы… мм… быстрей оказаться в благословенном обществе Девятерых. Однако те, кто… э-э… мм…

«Неверующие».

– Скептики полагают… доказательств нет, а? Понимаешь, Бивень? Мм… представь себе нечто вроде… э-э… полного прекращения существования. Будто сердечные объятия Иеракса – всего лишь… э-э… всего лишь сон. Однако ж без сновидений. Попросту… мм… сон. Ничего более.

«Представляю, патера».

– Так вот, они сему… мм… не верят. Как… э-э… непредставимому, а? Немыслимому. Во всяком случае… э-э… вспоминают собственные сновидения. Э-э-мм… богиня сна, э? Морфея. Ипостась Фельксиопы. Весьма дальновидно устроила так, чтоб нам… э-э… снились сны. Дабы мы… подвергались, а? Да, подвергались. Подвергались воздействию фантомов. Фикций…

Под ногу подвернулось нечто твёрдое, округлое в поперечнике. Подобрав находку, он почувствовал, как из-под пальцев сыплются наземь чешуйки иссохшей, мёртвой коры. Палая ветка…

– Понимаешь?

«Нет, патера, – подумал он. – Нет, совершенно не понимаю».

– Нет дрёмы без… мм… сновидений. Дабы мы знали: сон – ещё не конец. Мы, посвятившие молитвам бессчетное множество… мм… восхитительных, сладких часов, подготовлены. Явление Иеракса ни с чем не спутаем, э? Вот ты, к примеру сказать… мм… лодочник? Мореход?

Ощетинившаяся тонкими, хрупкими прутиками, сама ветка оказалась достаточно прочной, не иструхлявевшей.

– Правишь по звёздам, э? Понимаешь, о чём я, Бивень? По звёздам в… э-э… в полночный час, а днём, при свете солнца… мм… по солнцу. Вот именно. Да. Сам-то я не… мм… не моряк, а? Но слышал. Слышал. По солнцу и звёздам.

Взмахнув перед собой палкой, он обнаружил слева дерево (возможно, всё то же самое), а справа – нечто упругое (вероятно, кусты). Крохотный золотистый огонёк манил, звал к себе, словно костры из плавника, зажигаемые на берегу рыбацкими жёнами с наступлением темноты.

– Путеводные вехи. Ориентиры на берегах, вот… мм… основа всего. Ориентиры. Мы… э-э-мм… я вспоминал о вере. О многих часах, проведённых в молитвах. Детям подобное… э-э… не свойственно вовсе, а? Согласен? Носятся сломя голову. Вопят. Играют. Вполне естественно. И в мантейоне постоянно вертятся, никак на месте не усидят, сотни раз видел… и ты, вне всяких сомнений, также.

«Да, патера. Конечно же, да».

С палкой в руке идти сделалось куда легче, и он твёрдо заверил себя самого, что держит путь прямо к Златой Стезе, к царству духа, в сравнении с коим обычное, материальное Длинное Солнце – всего лишь его яркая тень. Со временем он достигнет Майнфрейма (хотя однажды уже побывал там), встретится с самими богами…

– Посему дети… цепляются, э? Льнут к ориентирам, к местам знакомым, родным.

Привет, Мольпа. Я – Бивень, о Предивная Мольпа, и, правду сказать, всю жизнь уделял тебе немало внимания. Теперь сожалею о сём, но казниться, пожалуй, поздно. Ведь ты, Мольпа – богиня Мускуса. Мускуса, любившего птиц – орлов, ястребов и им подобных, а мне Мускус вовсе не нравился… по крайней мере, то, что о нём рассказывали, не нравилось ничуть.

– Держатся берега, э? Те, кто… мм… отчалил? Чада, рано достигшие… мм… завершения жизни. Знакомый дом… э-э… мм… комнаты. Игрушки, а? Даже игрушки. Мы-то… э-э… толкуем друг другу о потерянных жизнях, э? Сам не раз так выражался. Как и все прочие, а? Возможно, они надеются вновь отыскать их, будто потерявшуюся куклу… Однако же грустно. Грустно всё это. Печально. Совсем не то, что… мм… изгнание демонов, э? Кальд Шёлк, а? Свершил… э-э… и изгнал. И описал сие в… мм… донесении. Какой-то старый дом на Музыкальной… я… э-э… сам видел. Не дом, разумеется… донесение, да.

А ещё ты, о Мольпа – богиня музыки. Как же я мог забыть? Весёлая, утешительная песня мне бы вовсе не помешала. И я ведь пел, Мольпа, честное слово, пел, пусть даже не задумывался именно о тебе. О, Мольпа! Прошу тебя, Мольпа, старая добрая Мольпа, богиня воздушных змеев и детства… ведь это чего-то да стоит?

Огонёк превратился в прямоугольник – по-прежнему далёкий, крохотный, но форма его не вызывала сомнений. Свет… кому из богов принадлежит свет? Мольпе? Мольпе принадлежат осенние листья, летучие обрывки бумаги, дикие птицы и облака, и вообще всё легковесное, а что может быть легче света?

– Пасу, а? Солярному божеству… э-э… богу солнца. Ступай к свету, дитя моё, а? Правь встречь солнцу.

«А как насчёт звёзд, патера? Может, Пас заодно и бог звёзд? Нет, нет, власти над звёздами ему наверняка не дано, ведь звёзды горят вне пределов подвластного ему, Пасу, круговорота…»

И не только в мантейоне, Мольпа… однако там я мальчишкой тоже пел, пел каждую сциллицу: