Барсетширские хроники: Последняя хроника Барсета, стр. 15

В воскресенье несчастный взял себя в руки, дабы исполнить свои обязанности, и так в этом преуспел, что жена думала, все еще может исправиться, он вспомнит, пока еще не поздно, откуда взялся злополучный клочок бумаги. Казалось, он выходит из того помутнения рассудка, в котором находился все последние месяцы. Воскресным вечером она не стала заводить разговор о мировых судьях и заседании в четверг, поскольку видела, что он очень устал. Однако утром понедельника, чувствуя, что больше откладывать нельзя, миссис Кроули попыталась исполнить свое обещание мистеру Уокеру. Мистер Кроули очень твердо ответил, что не станет нанимать адвоката. «Зачем мне адвокат? Я не сделал ничего дурного», – сказал он. Она попыталась объяснить, что очень многие люди, не сделавшие ничего дурного, нуждаются в помощи адвоката. «И кто ему заплатит?» – спросил муж. Жена неудачно ответила, что сейчас об этом можно не думать. «И еще глубже залезть в долги! – воскликнул он. – Должен ли я оправдаться перед миром, залезая в долги, которые точно не сумею вернуть? Когда речь шла о еде для детей, я проявил слабость, но не проявлю ее в таком деле. Я не найму адвоката». В этом она большой беды не увидела, хотя и предпочла бы последовать совету мистера Уокера, но, когда позже муж объявил, что не явится на заседание добровольно, у нее опустились руки. Утром он вроде бы согласился, что идти надо, и лишь позже, распалив свой гнев из-за предложения нанять адвоката, наотрез отказался являться в суд добровольно. Впрочем, весь день он был в таком состоянии, что у жены сердце обливалось кровью. Он ничего не делал. Не пошел в школу и вообще на улицу не выходил. Не открывал книгу. Не ел, даже не сел за стол и не прочитал молитву, когда подали скудный ланч. «Ничто для меня не благословенно, – ответил он, когда жена убеждала его прочесть молитву хотя бы ради дочери. – Как я скажу, что благодарю Бога, если в сердце у меня нет благодарности? Должен ли я лгать ради ребенка?» Затем он несколько часов кряду сидел в старом кресле неподвижно, склонившись к камину, не задремывая, не говоря ни слова, беспрерывно размышляя, как знала его жена, о несправедливости мира. Она почти не смела с ним заговаривать, с такой горечью он отвечал. Уже поздно вечером, чувствуя, что завтра рано утром должна отправить мистеру Уокеру записку, миссис Кроули мягко положила руку мужу на плечо и спросила:

– Могу я сообщить мистеру Уокеру, что ты придешь в четверг?

– Нет! – закричал он. – Нет, я не позволяю так ему писать!

Она отпрянула, дрожа. Обычно миссис Кроули не трепетала перед мужем и не показывала, что боится его вспышек, но еще никогда он так не повышал на нее голос.

– Я не разрешаю тебе переписываться по этому поводу с кем бы то ни было в Сильвербридже. Ты слышишь меня, Мэри?

– Я слышу тебя, Джосайя, но я обещала мистеру Уокеру, что дам ему ответ, и должна сдержать слово.

– Тогда напиши ему, что по своей воле я в четверг отсюда не выйду. В четверг я буду дома весь день – если меня не выведут силой.

– Но, Джосайя…

– Делай, как я говорю, или я сам отправлюсь в Сильвербридж сказать этому человеку, что не приду к нему.

Затем он встал с кресла и потянулся за шляпой, как будто собирается прямо сейчас идти в Сильвербридж. Тьма за окном была непроглядная, лил холодный дождь, и все же, возможно, лучше бы ему было пойти. Ходьба, свежий воздух, даже сырость и грязь могли бы вернуть его в чувство. Однако жена подумала о трудностях пути, о его худых ботинках, о необходимости беречь одежду. Она помнила, что он с утра ничего не ел и его нельзя оставлять одного. Поэтому она остановила мужа, не дав ему дойти до двери.

– Разумеется, я сделаю, как ты велишь.

– В таком случае напиши, что, если я им нужен, они найдут меня здесь.

– Джосайя, подумай о приходе, о людях, которые тебя уважают. Ради них нельзя, чтобы говорили, что тебя забрала полиция.

– Разве апостола Павла не бросили в узилище? Думал ли он о том, что люди это увидят?

– Будь это необходимо, я безропотно бы тебя поддержала.

– Это необходимо, ропщешь ты или нет. Безропотно! Отчего ты не вопиешь к небесам о человеческой жестокости?

Он ушел в пустую комнату по другую сторону коридора. Жена, последовав за ним через несколько минут, увидела, что он стоит на коленях, прижавшись лбом к полу и запустив руки в редкие волосы. Она часто видела его на том же месте, в том же положении, когда он отчасти молился, отчасти обличал все вокруг – нет, почти все над собой, – но в то же время силился примириться с Богом в покаянии.

Возможно, сейчас ему стало бы легче, если бы он хоть немного смягчился. Она тихонько закрыла дверь, поставила свечу на каминную полку, тихонько опустилась на колени рядом с ним и тихонько тронула его руку. Он не шевельнулся, не произнес и слова, но как будто еще сильнее вцепился в свои жидкие волосы. Тогда она, стоя на коленях и сжимая его руку, вслух, но негромко попросила Бога избавить ее мужа от нынешних бедствий. Мистер Кроули дождался, когда она закончит, потом медленно встал. «Тщетно, – сказал он. – Все тщетно. Все тщетно». Затем вернулся в гостиную, снова сел в кресло и просидел за полночь, так и не проронив больше ни слова. Наконец, когда жена сказала, что очень замерзла, и напомнила, что камин прогорел час назад, он, все так же без единого слова, встал и ушел с нею в спальню.

Рано на следующее утро миссис Кроули сказала, что отправляет соседского мальчика с запиской к мистеру Уокеру. Убеждать мужа она больше не смела, но надеялась, что тот передумает, однако он оставил ее слова без внимания. В данную минуту он читал по-гречески с Джейн, вернее, упрекал Джейн за то, что она не хочет читать по-гречески.

– Ой, папенька, – сказала бедная девочка, – не ругай меня сейчас. Я так несчастна из-за всего этого.

– А я разве счастлив? – возразил отец, закрывая книгу. – Господи, чем я против Тебя согрешил, что межи мои прошли по столь ужасным местам?

Письмо мистеру Уокеру отправили. «Он знает свою невиновность, – писала бедная жена, стараясь придумать оправдание получше, – и убежден, что не должен сам предпринимать никаких шагов. Он не станет нанимать адвоката и говорит, если его присутствие в Сильвербридже необходимо, предпочтительно, чтобы за ним послали». Все это она написала, считая, что должна гордо защищать решение мужа, но не сдержалась и выплеснула отчаяние в короткой приписке: «Поверьте, поверьте, я сделала, что могла!» Мистер Уокер понял все: и горделивый тон записки, и то, как миссис Кроули сломалась в конце.

Утром в четверг, часов в десять, у ворот пасторского дома в Хогглстоке остановилась двуколка; из нее вылезли два человека. Один был в партикулярном платье и держался как солидный господин среднего достатка. Тем не менее то был начальник сильвербриджской полиции. Вторым был полисмен, простой и беспримесный, в том похожем на шлем головном уборе, какие последнее время носят служители порядка, и со всеми прочими полувоенными атрибутами своей профессии. «Уилкинс, – сказал ему начальник полиции, – очень возможно, вы мне понадобитесь, потому что, говорят, джентльмен очень сумасбродный. Но если я не позову вас, когда выйду, просто откройте дверцу, как слуга, а когда мы сядем, забирайтесь на козлы». И старший полисмен вошел в дом.

Миссис Кроули была уже в чепце и шали, а мистер Кроули сидел в кресле, сгорбившись над огнем.

– Думаю, мне лучше поехать с тобой, – сказала миссис Кроули, как только открылась дверь; она видела в окно, как двуколка остановилась у дома.

– Я попросил бы джентльмена любезно отправиться с нами, – сказал Томпсон. – Я привез для него закрытый экипаж.

– Можно мне с ним? – испуганно спросила жена. – Я хотела бы сопровождать мужа. Он нездоров, сэр, и ему нужна помощь.

Томпсон на мгновение задумался. В двуколке помещались всего двое, а если туда и мог втиснуться третий, Томпсон не стал бы садиться с задержанным и его женой. Мистер Уокер настоятельно просил его быть очень вежливым. На козлы рядом с кучером мог сесть только один человек, а значит, если выполнить просьбу, полисмену придется идти пешком. С другой стороны, прогулка его не убьет.