Барсетширские хроники: Последняя хроника Барсета, стр. 12

– Грейс, – сказала та, – разве ты не знаешь, что я тебя люблю? Разве ты не знаешь, что я люблю тебя всем сердцем?

В ответ на это Грейс поцеловала морщинистую руку наставницы, и ее теплые слезы упали на тыльную сторону старческой ладони.

– Я люблю тебя, как будто ты моя дочь! – воскликнула мисс Приттимен. – Поверь, я знаю, что для тебя лучше.

– Я должна ехать домой, – повторила Грейс.

– Конечно, должна, если считаешь, что так правильно, но давай все обсудим. Никто в доме не думает, будто твоей отец мог сделать что-нибудь хоть в малой степени бесчестное.

– Я знаю, что вы не думаете.

– И Анна тоже.

Мисс Приттимен сказала это так, словно, кроме нее и сестры, никто в доме не имеет права на собственное мнение.

– Но прислуга, мисс Приттимен?

– Если кто-нибудь из слуг скажет тебе хоть что-нибудь обидное, я… я…

– Они ничего не говорят, мисс Приттимен, но они смотрят. Мне правда лучше уехать домой. Правда лучше!

– Неужто у твоей матери мало забот без лишнего рта, который надо кормить? Об этом ты не подумала, Грейс!

– Подумала.

– А что до работы, пока тебе не очень хорошо, не стоит преподавать. У меня есть старые бумаги, которые нужно скопировать и разобрать, будешь сидеть здесь и заниматься ими. Анна знает, что я давно хотела это сделать, я скажу ей, что ты любезно согласилась мне помочь.

– Нет-нет-нет, – возразила Грейс. – Я должна вернуться домой.

Она по-прежнему стояла на коленях, по-прежнему держала мисс Приттимен за руку. И тут в дверь постучали – тихо, но без робости, как будто стучащий осознает верховенство хозяйки комнаты, но и свое право войти считает почти неотъемлемым. Обе знали, что это мисс Анна. Грейс тут же вскочила, а мисс Приттимен откинулась в кресле, как будто ее чуть не застали за чем-то постыдным.

– Мне ведь можно войти? – спросила мисс Анна, приоткрывая дверь и заглядывая внутрь.

– Да, конечно, если тебе есть что сказать, – ответила мисс Приттимен таким тоном, будто хотела напомнить о своем верховенстве, однако на самом деле она просто пыталась восстановить отчасти утраченные мудрость и достоинство.

– Я не знала, что Грейс Кроули здесь, – сказала мисс Анна.

– Грейс Кроули здесь, – ответила мисс Приттимен.

– В чем дело, Грейс? – спросила мисс Анна, видя ее слезы.

– Уже не важно, – сказала мисс Приттимен.

– Бедняжка, бедняжка. Я ей сочувствую, как если бы она была моей родной сестрой, – сказала Анна. – Но, Аннабелла, мне нужно с тобой поговорить.

– Со мной, наедине?

– Да, наедине, если Грейс не против.

Грейс приготовилась выйти. Однако мисс Анна, озабоченно хмурясь, остановила ее в дверях.

– Грейс, милая, ступай в свою комнату, хорошо? Не через вестибюль в школу.

– А почему ей нельзя идти в школу? – спросила мисс Приттимен.

Мисс Анна мгновение помедлила, затем ответила – нехотя, как будто ее вынуждали сказать что-то, чего лучше вслух не произносить.

– Потому что там кое-кто в вестибюле.

– Ступай к себе, милая, – велела мисс Приттимен.

И Грейс ушла к себе, ни разу не обернувшись на вестибюль.

– Кто там? – спросила мисс Приттимен.

– Майор Грантли, к тебе, – прошептала мисс Анна.

Глава VII. Личная комната мисс Приттимен

После угроз отца лишить его денежного содержания майор Грантли объявил, что на следующее же утро сделает мисс Кроули предложение. Этого он, впрочем, не исполнил. Не исполнил отчасти потому, что не совсем верил в отцовскую угрозу, а отчасти потому, что в его глазах угрозу эту почти оправдывали – на данный момент – обстоятельства, в которых оказался отец Грейс. Возвращаясь наутро из родительского дома, Генри Грантли мысленно признавал, что в вопросе брака и впрямь обязан думать о родных. Если он женится, его долг перед семьей – жениться на леди. И Грейс Кроули – так он говорил себе – леди. И его долг перед близкими – чтобы его жена не позорила их воспитанием, манерами, даже внешностью. Всем этим, на его взгляд, Грейс Кроули обладала в достаточной мере, а кое в чем и превосходила тех женщин, с которыми родители поддерживали знакомство. «Будь все по справедливости, она дала бы моей сестре сто очков вперед», – говорил он себе. Таким образом, надо признать, что майор Грантли действительно полюбил Грейс Кроули. Он вновь и вновь повторял себе, что родители не вправе требовать, чтобы он женился на богатой. Архидьяконский сын отнюдь не презирал деньги – да и как мог презирать их птенец ректорского гнезда в Пламстеде? До того, как уступить лучшим чувствам и понять все превосходство Грейс Кроули, майор Грантли чуть не поддался на двадцать тысяч фунтов мисс Эмили Данстейбл – двадцать тысяч фунтов, к которым прилагались ее милый нрав и розовое личико. Однако он считал себя благополучным сыном очень состоятельного отца. Его единственная дочь уже была щедро обеспечена, и майор чувствовал, что может следовать своим желаниям без оглядки на деньги. После отцовских угроз это убеждение еще окрепло.

Однако он не вправе опозорить семью. Верно ли майор считал, что опозорит ее женитьбой на дочери осужденного вора, здесь обсуждать незачем. Он считал, что опозорит – говорил себе, что по суровым законам света сын и дочь платят за преступления отца и матери. Даже среди бедняков – кто захочет жениться на дочери висельника? Однако он продолжал внутренний спор, пытаясь быть не только справедливым, но и великодушным. Если обвинения против Кроули ложны – если на него возвели напраслину, если он, Грантли, убедит хотя бы себя, что отец девушки не крал денег, то все остальное его не остановит. Я не уверен, что его рассуждения можно назвать логичными. Он должен был понимать, что едва ли рассудит правильнее тех, кто облечен соответствующей властью, а сама Грейс Кроули чиста вне зависимости от того, виновен ли ее отец. Если единственное препятствие к его браку с Грейс – преступление ее отца, как он мог рассчитывать, что докопается до правды о предполагаемой краже? Однако он мыслил нелогично и, желая быть великодушным, был несправедлив.

Все сильвербриджские авторитеты склонялись к убеждению, что мистер Кроули все же украл деньги. Через миссис Уокер майор выяснил, что ее муж верит в виновность священника. И он был не одинок в своей готовности принять мнение мистера Уокера за окончательную истину. Сильвербридж в целом склонен был оглядываться на мистера Уокера и повторять его слова. Сильвербриджские дамы, включая обеих мисс Приттимен, слышали про доброту мистера Уокера к обоим Кроули, мужу и жене, из чего заключали, что тот считает священника невиновным. Генри Грантли был с Уокерами накоротке, но не отважился спросить стряпчего напрямик, а побеседовал наедине с его женой. Миссис Уокер знала, какая будущность маячила перед Грейс Кроули. Она отдала бы палец, чтобы обелить мистера Кроули в глазах майора. Не следует думать, конечно, будто она прямо сказала ему, что ее муж убедился в виновности несчастного священника. Ни прямых вопросов, ни прямых ответов в беседе не прозвучало. Однако добрая женщина смотрела грустными глазами и не сказала, что ее муж уверен в полной чистоте мистера Кроули, из чего майор вывел, что миссис Уокер верит в его виновность.

Затем он отправился в Барчестер и там тоже ничего не спрашивал, а внимательно слушал. У него сложилось впечатление, что барчестерцы совершенно единодушны. В Барчестере был клуб, и в этом клубе девять человек из десяти заговаривали о мистере Кроули безо всяких вопросов со стороны майора. Мнение выражали так охотно, что вопросов не требовалось, и мнение Барчестера – во всяком случае, барчестерского клуба – было едино. Поначалу все верили, что мистер Кроули ни в чем не повинен. Так считали даже после того, как он заявил, что этим чеком расплатился с ним мистер Сомс. Но потом он сказал, что получил чек от настоятеля Эйрбина, и это утверждение тоже опровергли. Человек, попросивший разменять чек, должен хотя бы объяснить, как его получил, а мистер Кроули мало что не смог этого сделать, так еще дважды сообщил ложные сведения. Генри Грантли, возвращаясь домой вечером воскресенья, сложил все доказательства в голове и вынес вердикт «виновен» против отца девушки, которую любил.