"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 560
Гера смотрит исподлобья, расчёсывая золотистые локоны. Это нужно делать тщательно, мама учила. Мама говорила: она будет царицей, а у цариц волосы не должны быть растрёпаны.
— Посейдона я тоже видела мельком — неуёмный… тоже охотник до нимф. А вот старшенького не видела. Как его — Климен?
— Аид, — фыркать тоже надо царственно, а то как же. — Это он так себя называет.
Фетида бросает даже хлопоты. Смотрит пытливо-пытливо: ну? Как он?
Жест должен быть пренебрежительным. Никак он. Совсем никак. И — заставить замолчать память, похоронить в ней пронзительную глубину взгляда, острые скулы, обрамленные волосами, как мраком, холодно оброненное: «Я — старший. Научись молчанию, оно тут ценится». Говорить нужно не о важном: не вспоминать адамантовые пальцы на своем плече, невольный постыдный озноб…
— Дружок Таната. С чудовищами якшается. На нимф он смотреть не будет, — а последнее выходит с натужным злорадством. — Он вообще ни на кого не смотрит!
— Ни на кого? — Фетида улыбается. Присаживается рядом, достает черепаховый гребень, любуется воспитанницей. — А вот и поспорим. Хочешь — поспорим? От такой, как ты — глаз не оторвать…
— Нужен он мне, как же.
Фыркнуть царственно не выходит, получается неровно. Он сам сказал, что старший. Старшие становятся царями. И женятся на самых красивых.
У него будут жёсткие губы, — об этом думается с легким недовольством. — А пальцы точно оставят синяки на нежной коже.
Но царицы, наверное, должны привыкать.
…у него были мягкие губы. Мягкие, властные, горячие, как угли в очаге, на которые она так любила глядеть. Серые перья пристали к пальцам, небо над головой тоже было серым, а волны бирюзой стыдливо смотрелись в небо.
Гера тоже удивлённо смотрела в небо. Иногда небо заслоняли его волосы — тугие кольца, ловящие каждый солнечный лучик. Это мешало.
Думалось разное, ненужное. «Ты проспорила, Фетида», — вот, что думалось. И что Зевс правда оказался отменным ходоком. И про его жену Метиду — что она не зря ревновала.
Ещё все было не по правилам. Царями становятся старшие. Старшие приходят как Владыки и берут в жены самых красивых. А не младшие, которые обернулись птичкой с жалобным голосом. Которые почему-то объявили, что станут царями…
С такими мягкими губами царями вообще быть нельзя.
— …с первого раза, как увидел тебя… станешь моей царицей… что — Метида? Вот увидишь, какая будет свадьба…
Когда она почувствовала в себе его семя, то прикусила губу. Царицам, кроме всего прочего, не положено плакать.
Свадьба состоялась через пару сотен лет. После того, как Зевс проглотил Метиду и расплевался с Фемидой. Большая свадьба, с хрипло выкрикивающими тосты кентаврами, с великолепием перестроенного дворца на Олимпе, со слезами Деметры — у той, кажется, были какие-то виды на Зевса…
С ломаным, ненатуральным весельем, потому что рати Крона стояли на пороге — и потому кифары орали чересчур громко, а танцовщицы плясали, как в последний раз, а старуха-Гея, даря яблоню с золотыми яблоками вечной юности, многозначительно ухмылялась…
— Какая ж все-таки он скотина!
У Зевса от смеха чуть нектар носом не пошёл. Гера, прямая и собранная, с недоумением посмотрела на новые свадебные дары — щит с Кроном, глотающим младенцев — и роскошное драгоценное покрывало, вышитое бледно-золотыми цветами, которые почему-то так взбесили Деметру.
— Бледные асфодели! Ну, это ж надо, такое на свадьбу…
— В духе брата, — жизнерадостно откликнулся уже основательно захмелевший Посейдон. — Э-э, скажи спасибо — сам не явился! Или дары с Железнокрылым не прислал, а то ведь мог, да!
— Ананку благодарить надо, — кисло улыбнулась Гера.
Ещё больше она была бы благодарна Ананке, если бы этот не появлялся вовсе. Чёрной тени страха не место на светлом Олимпе. Что там о нём говорила верная Лисса? Теперь его боятся называть по имени? Сеет смерти? Вот пускай и сеет, подальше. Или крутит шашни со своей нереидкой, как ее там. И вообще, пусть отправляется в Тартар!
— …уж кого бы посылать, так это его! Сам же жаловался, что он скоро совсем своим в Эребе станет!
Выходило — некрасиво. Визгливо, не по-царски. Но не было времени подбирать тон, потому что этот — она видела его впервые после освобождения из утробы отца — стоял в двух шагах, испепеляя Зевса взглядом.
Между братьями застыл Посейдон, которому и пришлось их разнимать, когда этот предложил отправиться в Тартар, освобождать Циклопов из мрака. Вот прекрасно. Ему там самое место — вероломному сгустку тьмы, тьфу, смотреть даже на него не буду, он этого недостоин.
Зевс со вздохом потер лоб. Даже не стал выговаривать молодой жене за крик. Махнул рукой.
— Сможешь?
Этот презрительно передернул плечами и вышел из зала.
В Тартар.
Если Ананка будет милостива — он оттуда и не вернется…
Ананка была милостива не к Гере.
Этот сходил в Тартар как к любовнице, освободил Циклопов и продолжил пропадать и появляться, сеять мрачные слухи о себе самом, исчезать на годы, а потом — мелькать мрачной тенью во внутреннем дворе, проходить по коридорам и залам: чёрный хламис, меч на поясе, вечный шлем под мышкой…
Подлец даже не представлял, насколько он хорош. Бездна, за край которой так хочется заглянуть. Собранность воина в каждом движении, нацеленность клинка — в каждом взгляде, глаза приобрели тартарскую глубину, дурацкая манера прятать широкие плечи за сутулостью только заставляет пристальнее оценить фигуру, волосы перехвачены простым ремешком, скулы, губы… ах, говорили нимфы. Ни за что б с таким не стала. Убийца, друг подземных, страх во плоти… Врали все до единой, — Гера это понимала слишком хорошо. Врали — и облизывались издалека. Потому что знали — бесполезно. Этот ни на кого не смотрит, только с нереидкой той, как её…
— Милочка, что ты в нём нашла?! — возмущалась тогда Деметра.
Нереидка, бледная и осунувшаяся, молчала. Смачивала лоб своему несчастью. Несчастье, сунувшееся в одиночку к Крону на переговоры, заходилось хриплым кашлем, отплёвывало сгустки ихора…
Гера стояла, брезгливо приподняв подол дорогого гиматия — не запачкать бы в песке. На этого не смотрела — получил заслуженное. Пусть себе мечется в бреду, шепчет искусанными губами: «Век… у нас есть век до битвы… век…». Нереидка была интереснее: с поблекшей бирюзой в глазах, раскинувшимися по плечам прядями — текучим серебром…
Что ты в ней нашёл, — думала Гера. Море. Таких море. Ты же не любишь её, ты никого не любишь. Почему же триста лет ты возвращаешься к ней?!
Или права Лисса-безумие со своим: «А старшенький — сторожевой! Верный! Сидит, рычит, дом сторожит, пока младшенький кобелится!».
Ты не можешь быть верным, — сказала она очнувшемуся брату. Не вслух, зато строго, царственно. Верными положено быть царям. Защитникам своего трона. Своего очага. А ты — чудовище. Не смей быть верным, ясно тебе?!
Наверное, он услышал, пока глотал отвар из рук Левки, морщился, растирая разбитую грудь. Он всегда хорошо умел слушать, смотреть умел ещё лучше, так, что дрожь продирала. Остальных — потому что на неё он не смотрел, только вскользь и мельком, как на ненужное. Вот и сейчас сразу: «Где хтоний? Где колесница? Где Зевс?» — поднялся, шлем свой сгреб и зашагал, шатаясь, по песку.
— Что ты в нём нашла?! — дополнительно возмутилась Деметра.
Нереидка — Левка — смотрела вслед своему несчастью коровьими глазами. Юной памятью — волнами-бирюзой.
— Ну, он же самый лучший, — ответила, как будто это разумелось само собой.
Деметра подавилась морским бризом от возмущения. А Гера фыркнула. Царственно.
Хоть бы он исчез, этот лучший… провалился в подземный мир. Забрал бы туда свою нереидку. И жил бы там — одинокий, внушающий всем ужас, не верный…
Жребии Титаномахии она встретила с двойным ликованием. Смаковала, когда этот, до боли сжав челюсти, открыл обожжённую чем-то в бою ладонь. Черное на черном. Подземный мир. Желания сбываются. Она бы предпочла, чтобы он оказался в Тартаре — она так и сказала мужу-Громовержцу, сразу же после пира, в первый раз — и в первый раз он отмахнулся от нее добродушным: