"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 559
— Кто ты? — спросила Левка. И, помедлив, разобрала:
— Та, которая говорила с ним с самого начала.
— Тогда почему говоришь со мной?
— Потому что ты держишь его. Заставляешь свернуть с пути, который прописан для него с детства. Ты полюбила не того, нереида. Он должен стать Владыкой Подземного мира. Должен был стать им с самого начала. А он всё еще лавагет-невидимка, только из-за тебя.
— Что я могу сделать для него?
Она прикрыла глаза, а когда открыла — под ногами мягко журчала тонкая речушка с ядовитой водой. Амелет, вспомнила она. Кронова речка, неспособная убить бога, но могущая отнять жизнь у нереиды.
Сейчас, — подумала она, опускаясь на колени (голос убаюкивал, нашёптывал, торопил). Нет, не сейчас, я не могу не увидеть его напоследок. Ядовитая черная вода дрогнула в пригоршнях, и голос из-за плеч покладисто согласился:
— Хорошо. Увидишь в последний раз, если успеешь добраться до дворца. Но помни, что о нашем разговоре он узнать не должен.
— Я же совсем не умею врать…
— Не бойся. Я тебе подскажу.
Левка кивнула, поднося к губам чёрную воду. Глотать оказалось нестрашно — холодно и немного горько, и вяжет внутри. Страшно было потом бежать по объятому пламенем бунта миру, по каменистым осыпям — от Амелета к его дворцу, спотыкаясь и падая, чувствуя, как внутри нарастает ледяное жжение, опасаясь не успеть…
— Мне… очень… почему-то… хотелось пить…
Отец говорил: не замечать неважного. Её прощальные поцелуи, его пальцы на плечах: «Ты напилась из Амелета?!», и спины скакунов, и злой воздух подземного мира, хлестнувший в лицо, и хохот бунтовщиков — это было неважно.
Важным оказался берег, на который он её опустил, и лучи солнца — о, солнца! — и соль моря, летящая от мыса Тэнар, и его лицо над ней — лицо Владыки, для которого больше нет преград.
Хорошо, вздохнула Левка. А теперь не задерживайся. Пальцы были сухими и морщинистыми, подлый Амелет отнял у неё юность, но глаза смотрели молодо, она чувствовала. Тебе нужно быть Владыкой. Мне уже никем и ничем быть не нужно. Только вспомни обо мне, когда всё закончится, хорошо?
Владыка понял и стиснул губы на прощание знакомо — как стискивал юноша-бог на берегу у моря.
И она обрела корни, и кору, и серебряные листья, которые вечно опадают, чтобы тут же смениться новыми, и вслед идущему от берега Амсанкта Владыке что-то чуть слышно прошелестело: «Будь счастлив» — но он не обернулся, потому что там, внизу ждала Судьба.
И потому что до штиля было далеко.
Цепляться корнями за иссохшую землю, смотреться в черную однородную воду Амсанкта, ронять листву и ощущать редкие порывы морского ветра, и слушать жалобы теней — это всё очень просто.
Особенно если кого-то ждёшь.
Ветви, которые когда-то были руками, касаются плеч его-сегодняшнего. Тополь заглядывает в озеро и видит там бесконечную память. Рыжую девушку, танцующую на зеленой поляне. Суды над тенями. Интриги. Противостояния.
Листья, когда-то бывшие волосами, касаются других волос — черных. Запутываются в них, прорастают серебром седины. Ранним? Поздним? Какая разница, раз всё закончилось…
— Левка, я вспомнил, — читает тополь по губам. — Левка, всё закончилось. Я удержал. Я — опять невидимка. Хочешь, исчезну, Левка?
А может, он шепчет что-то другое и кому-то другому — тополь всё так же будет обнимать за плечи, печально кивать, нашептывать свое, ободряющее…
«Я не знаю, с какой битвы ты вернулся, но ты молодец. И я тоже помню. Только не надо исчезать, хорошо? Смотри, у тебя даже нет твоего шлема. Лучше иди домой. Она очень красивая — твоя жена, я видела. Я думаю, она там тебя ждёт. Я понимаю, милый: бывают такие битвы, после которых воины не возвращаются. Даже победители растворяются после них в своей боли, в пустоте потерь — потому что они чувствуют себя побежденными. Но пусть сегодня будет иначе, ладно? Пожалуйста, просто иди домой и вспоминай меня изредка, с улыбкой, и будь счастлив, пожалуйста, милый, будь наконец счастлив…».
Тополь щедро дарит серебром, шелестит и гладит ветвями по плечам. Но тот, кто сидит над чёрной водой Амсанкта, глядя в лицо своего двойника-отражения, никуда не собирается.
Может быть, он просто вспомнил не всё.
Или у него нет дома.
Или он не понимает язык тополей.
Ему место в Тартаре! (Гера)
— Твоему брату место в Тартаре! В Тартаре!
— Опять тот же разговор. И не надоедает?
Зевс ухом не повел — посмеивался добродушно.
Победитель.
Её муж всегда был победителем, даже когда его войска терпели сокрушительные поражения в Титаномахии. Он вообще всегда и во всём был победителем: в боях, в соревнованиях, в улыбке, на ложе…
А после того, как Ника наконец взмахнула белыми крыльями, после того, как полетели в Тартар титаны, после того, как трое братьев потянули жребии… Он стал вечным победителем. Бессменным.
И она знала, что муж, охмелевший от меда побед, не услышит её, — но все равно металась по покою, взмахивала руками и до хрипоты выплёскивала скопившуюся внутри горечь — едкими словами с губ.
— Я говорю тебе — рано или поздно! Пусть — победа над Гигантами! Всё равно, он… поднимет восстание, ударит в спину… Позовёт подземного дружка! Его нужно заточить в Тартар, пока не…
Зевс фыркнул, тайно поглядывая на ладонь, века назад взявшую жребий. Главный жребий. Власть в небесах и на земле.
— Сколько раз мы говорили об этом? Он и так в Тартаре. Не совсем, но довольно близко. Аиду хватит хлопот с подземным миром, ему достался норовистый удел. И все равно ведь я не смог бы туда подыскать лучшего наместника.
— Лучшего… очнись, супруг мой! — иногда хотелось потрясти его за плечи. А лучше — взять молнию из колчана, чтобы решить все разом. — Ты доверил врата Великой Пасти тому, кто прославился своим вероломством! Он уже — наполовину чудовище, и кто поручится…
— Титаны ненавидят его почти как меня, — даже это «почти» у ее мужа выходило победительно. — Он попортил им слишком много крови. А Крон никогда не простит своего украденного меча.
— И всё же твой брат…
— Это и твой брат, Гера.
Громовержец еще был благодушен, но голову уже наклонил с любопытством. Тугие пряди блестящих волос соскользнули по мускулистому плечу.
— Всегда хотел спросить: за что ты его так ненавидишь?
Это хорошо, что Ата-Обман долго гостила на Олимпе. Царице богов есть, чему поучиться даже у подземного чудовища: вот сейчас — вознести руки в трагическом жесте, откинуть голову (царственно! отчаянно!) И застыть, прислушиваясь к звукам пира, пробивающимся сквозь стены: свирель Пана и кифара Аполлона журчат вместе, и Арес поет вместе с Афиной (позабыли вражду на время очередного пира), и хохочет Посейдон, отвоевавший в бою с Гигантами море…
Этого на пиру все равно нет. Не видно, не слышно. Его же всегда не видно и не слышно, паршивого невидимки, раз и навсегда — ненавистного, проклинаемого по ночам. Ему же не нужны олимпийские пиры, у него, небось, свои дела внизу, после того, как проводил жёнушку на поверхность. Облекся в ненависть как в плащ — какое ему дело до того, что сестра его ненавидит, это же только сестра; горечь гадючьим клубком сворачивается внутри, выплеснуть нельзя, потому что Зевсу не понять…
Победителю не понять проигравшую.
Морские волны памяти взлетали перед глазами. Заслоняли праздничный полумрак будничной веселой бирюзой. У пещер, в которых нашла пристанище Фетида, море всегда было ласковым, цветистым, бережно кутало ноги в нежную пену…
— Зевс? О, это известный ходок! — круглолицая Фетида ни секунды не сидит без дела, хлопочет, устраивая хмурую гостью. Гостья делает трагическое лицо: ее сослали с Олимпа из-за ревности глупой Метиды. — Нереиды и океаниды могли бы порассказать! Мать правильно тебя отослала: ты слишком красива, чтобы жить с ним в одном дворце…