Пустой II. Часть 4 (СИ), стр. 21

Ближе к полудню перешли к охоте, и тут я согнал их с двора к месту, где мы когда-то тренировались. Тут было много камней, веток и мусора. Можно сказать, что почти Руины.

— Осмотрите себя, — велел я. — Снимайте жетоны, проверьте подошвы, нет ли камешка. Зверь слышит и чует вас раньше, чем видит.

Тавр цокнул, и я тут же замолчал.

— Ты либо заткнёшься сам… — тихо прорычал Сарн. — Либо я тебе помогу.

Сын дружины закатил глаза и притих. Я прошёлся по новому месту. Рассыпал по двору сухие веточки, черепки, горсть мелкой гальки. Прогнал каждого от стены до стены с одним условием: пройти и не выдать себя ни единым звуком.

Бренна двинулась первой. Терпеливо, ровно, вот только пятку ставила тяжело, будто вбивала гвоздь, и под ней хрустело так, словно она кричала зверю о том, что она рядом.

— Не дави каблуком, — поправил я. — Веди носок, ощупай им землю, найди, куда встать, и только потом переноси вес. Медленно. Стопа мягкая, а не как молот кузнеца. Услышишь свой шаг сама — услышит и зверь.

Она прошла ещё раз, медленнее, и хруста поубавилось.

Варис думал над каждым шагом, оттого шумел мало, зато уткнулся глазами под ноги, и весь двор вокруг перестал для него существовать.

— Зверь зайдёт сбоку, пока ты разглядываешь свои сапоги, — сказал я. — Ноги должны знать дорогу сами, на ощупь. Глаза держи на том, откуда ждёшь беду. В Руинах кто смотрит под ноги, тот мертвец. Напасть могут откуда угодно, даже сверху.

— И как мне всё это уследить? — удивился Варис.

— Стараться. — пожал я плечами. — Просто помни, что на кону твоя жизнь.

Сарн попробовал смудрить, обошёл россыпь по краю, где почище, и глянул на меня с хитрой ухмылкой, мол, дошёл же тихо.

— В Руинах чистого края не бывает, — покачал я головой. — Там всё под ногой хрустит, ломается и катится. Ещё круг. Прямо по камням. И убери ухмылку, зверь на неё не купится.

Тавр основы знал, руки и ноги у него помнили сами, но злость гнала его резко, толкала, и на середине он задел черепок носком так, что тот отлетел к стене со стуком. Дёрнулся, зыркнул на меня, будто это я подстроил, и прошёл заново, уже тише.

— Да уж… — хмыкнул Сарн. — И ты из дружины? Теперь я уверен, что тебе лучше в стражу идти.

— Отвали! — злился Тавр.

— Слов много, обиды как у девки, а на деле что? Будь мой отец главой дружины, я бы провалился от стыда, что у меня такой сын…

Заскрежетали зубы, но Тавр не ответил. В чём-то Сарн был прав, для сына охотника этого очень мало, слишком мало.

Одр прошёл почти без звука. Легко, ровно, перенося вес так плавно, что ничего под ним не сдвинулось ни разу, будто он весил вдвое меньше, чем весил. И снова я не понял, охотничья это выучка, годы в Руинах или за спиной стоял учитель.

Вот только у него была одна проблема. Он не видел всего, что происходит вокруг. Когда он почти обрадовался, что у него получилось, я бросил сразу два камня. Один под ногу и второй в плечо. Он был не готов.

— Двигаться ты умеешь, а смотреть — нет.

Времени было мало, я перешёл к следующей важной вещи охоты.

— Запах идёт по ветру, и если ветер дует от вас к зверю, вы для него уже кричите во всё горло, ещё за сотню шагов. Перед тем как идти, всегда знайте, откуда тянет. И заходите так, чтобы ветер шёл на вас, в лицо, а не в спину.

— А если зверь сзади? — спросил Варис.

— Или сбоку… — добавил я. — Да, на охоте нет безопасного выбора. Поэтому мы слушаем всё вокруг, идём тихо и нюхаем запахи. Кстати, о них. Пот привлекает тварь вдвое сильнее, — добавил я. — Кровь — ещё больше. Увидели грязь и нырнули туда, словно это чистая вода. Если выйдет перебить запах, считайте, что вам повезло.

— А как двигаться, охотиться, бежать и ещё сражаться и не потеть? — спросил Варис.

— Контролировать своё дыхание, движения и не делать ничего лишнего. — ответил я.

Тавр слушал молча, но по лицу видел: всё это он знал и так, с детства, и раздражался, что приходится сидеть на азах вместе с теми, кто путает ветер со сквозняком. Раздражение я ему это прощал, оно было живое, охотничье, а не то, вчерашнее.

Понимал, что этого мало. Что без практики, которая у меня была, им будет сложно, но другого способа не видел.

Последним шло наблюдение. Пустил Одра пройти через дальний край двора, тихо, как он умел, а остальным велел после найти, где он ступал. До этого они не смотрели и не видели его шагов.

— Зверь не оставит вам следов на камне, — продолжил я.

— И на что тогда смотреть? — удивился Сарн.

— На сдвинутый камешек светлым боком кверху. Примятый мох или листья, если они есть. На царапину от когтя на кладке или на пыль, что легла не так. Всё это говорит с вами, если уметь слушать глазами.

Они разбрелись по краю, согнувшись. Варис первым нашёл сдвинутый камень, светлой изнанкой вверх, и почти угадал направление, но потерял его дальше. Сарн сперва спорил, что тут вовсе ничего нет, а Одр просто нас дурит, но, когда я ткнул носком во вмятый в землю камень, он притих и принялся высматривать всерьёз. Бренна шла по мелочи упорнее всех, на коленях, водя пальцами по земле.

Представил их на охоте, и мне впервые захотелось заплакать. Для зверей идущих путём возвышения это добыча, вкусная такая. Ростки как-никак. Скалихи, нурры или даже иглоспины оценили бы такую пищу.

Дал каждому дело искать что-то конкретное и при этом оглядываться, следить за ветром и ещё контролировать свои движения и дыхания. Двор понемногу переставал быть двором и сделался куском Руин, где каждая тень, что-то значит.

И вот тут я заметил перемену.

Тавр, забывшись, резко бросил Варису:

— Не туда встал. Ветер от тебя к следу. Обойди с другого края.

Сказал и осёкся. Понял, что снова в группе, снова вместе с нами, а не в своём углу спиной ко всем. Отвернулся, замолчал, будто прикусил язык. Обида в нём никуда не делась, но охотник в нём был сильнее обиженного сына, хотя бы на несколько пульсаций.

К вечеру меня повело по-настоящему. Источник почти не набирался, а всё, что было, уходило на показ действий и правку ребят. Поэтому мне приходилось выскребать с самого дна. После утренних дуэлей ныло всё тело. Плечо с проколами воспалилось сильнее прежнего, кожа вокруг них сделалась горячей и тугой, и рука отзывалась болью на любое резкое движение. Пару раз, когда я нагибался поднять черепок, двор перед глазами уплывал вбок, тускнел по краям, и в уши на пульсацию возвращался тот вкрадчивый шёпот чёрной комнаты. Стискивал зубы, гнал его прочь и скрывал от ребят как мог, но помогало плохо.

— Тебе к Сорре надо, — тихо сказал Варис, поравнявшись со мной и сделав вид, что поправляет повязку на своей руке. — На тебе лица нет. Серый весь.

— Потом, — отрезал я.

— Рейланд.

— Потом. Времени нет.

Бренна глянула так же обеспокоенно, но лезть не захотела, только потом молча сунула мне флягу с водой. Без меня им не выстоять ни в дуэлях, ни на охоте, и это не хвастовство, а суровая реальность. Как бы я хотел, чтобы всё было по-другому. Продолжал себя гнать дальше и надеялся, чтобы источник собрался хоть немного быстрее, чем я его трачу.

Отошёл к стене, сел, прикрыл глаза, будто созерцаю. На деле просто держал себя, чтобы не завалиться набок прямо тут, при всех.

До меня донеслось, как Сарн вдруг выпалил:

— Можешь дальше дуться и провалить экзамен. Убийцы твоей матери, поди, обрадуются. Столько старался, лез наверх, терпел, когда тебя ломали Стебли, и сейчас сдался… Очень по-мужски.

— Заткнись, — глухо донеслось от Тавра.

— Не заткнусь. Хочешь мстить — сперва доживи. Стань таким, чтобы тебя не прирезали у первой же двери. А ты на друга кидаешься.

Потом вклинился Варис, как всегда ровно и рассудительно:

— Рейланд был неправ, что решал за тебя. Но ты сам подумай, скажи он тебе перед прорывом, что бы случилось? А?

— Но… — начал Тавр.

— Головой только думай, а не сердцем, — настоял Варис. — Ты бы остался Листом, и тебя бы сломали Стебли. Сидел бы сейчас в своей дружине и сопли бы подбирал. Признаюсь честно… хорошего времени для таких слов нет. Но ты злишься на него так, будто это его слова, а не твоего брата.