День Победы (СИ), стр. 50

Глава 21

Крик перекрыл все иные звуки в зале, где по окончанию церемонии люди стали собираться кучками и толковать о своем. Я повернул голову. Из задних рядов, где сидели делегаты от земель, вскочил человек в поношенном пальто. Он выглядел как фанатик.

— Verraeter! — заорал он опять, указывая пальцем на трибуну, где в президиуме все еще оставался Вильгельм Пик. — Verraeter! Ihr habt Deutschland verraten!

Охрана уже двигалась к дебоширу, но я поднял руку, останавливая бойцов. Не хватало еще, чтобы этот инцидент превратился в скандал в первый же день существования республики. Я сам подошел к кричащему, не торопясь, спокойно.

— Кто вы такой? — произнес я по-немецки.

Рядом со мною уже был Грибник, готовый толи стрелять, толи брать смутьяна живьем.

— Я — немец! — закричал смутьян, а Мицкевич перевел. — Истинный сын Германии! А эти… эти предатели продали страну большевикам!

Пик уже, вместе с другими коммунистами, подошел к нам.

— Это Шульц, — невозмутимо объяснил президент свежеиспеченного государства. — Он сидел в тюрьме вместе со мной с тридцать третьего. Был коммунистом, но его сильно били в Гестапо.

Я посмотрел на Шульца. Тот дрожал, но не отступал. По лицу этого бедолаги было видно, что ему здорово досталось в нацистских застенках. Скорее всего психическое состояние бывшего коммуниста и узника оставляло желать лучшего.

— Ваше новое правительство, — сказал я больному, чтобы не волновать понапрасну, — это правительство антифашистов. В него входят и коммунистов и социал-демократы. Те, кто, как и вы, товарищ Шульц, сидел в концлагерях и тюрьмах за свою веру в лучшее будущее. Если вы хотите строить новую Германию — стройте. Если нет — уходите, но не мешайте другим.

Шульц посмотрел на меня, потом на Пика. Я видел, как в его глазах боролись ненависть, страх и откровенное безумие. Потом он махнул рукой, понурил голову, развернулся и пошел к выходу. Начальник особого оперативного отдела покосился на меня.

— Нужно показать его хорошему психиатру, — сказал я ему. — Похоже, люди Мюллера сломали бедолагу.

Грибник все понял и двинулся следом за Шульцем, я повернулся к Гротеволю и примкнувшему к нему Пику.

— Извините, товарищ Маршал, — сказал президент ГДР. — Я не ожидал такого.

— Ничего, бывает, — отмахнулся я. — Этому человеку надо помочь и по части восстановления здоровья и в решении бытовых проблем. Выясните, что и как, товарищи. Если надо, я готов оказать содействие.

Мы обменялись рукопожатиями и разошлись. Вернувшись в штаб, я вызвал к себе начальника ООО, и выслушав его доклад о том, как он лично проводил смутьяна в кабинет частнопрактикующего психиатра, сказал ему:

— И все-таки проверьте все связи этого крикуна, товарищ Грибник. Мало ли. Больной, не больной, но его вполне могли завербовать в Гестапо.

Москва. 10 декабря 1941 года.

Спенсер-Джонс сидел неподвижно, глядя в чашку с остывшим кофе. Вот уже второй день, как он дал согласие сотрудничать с советской разведкой, но до сих пор не хотел признаться самому себе, что главным аргументом было напоминание Канариса о 1937.

«Я лично завербовал вас в тридцать седьмом» — сказал тот и это было правдой. Тогда, в Цюрихе, королевский астроном согласился передавать информацию о несекретных британских научных разработках в обмен на доступ к немецким архивам.

Это была тайна, которую Спенсер-Джонс надеялся унести в могилу. Теперь же она могла стоить ему не только карьеры, но и жизни. Самое обидное, что сведения из немецких архивов, которые он так жаждал тогда получить, оказались безнадежно устаревшими.

Ночь, когда королевский астроном обдумывал предложение, а точнее ультиматум бывшего главы Абвера, была самой трудной в его жизни. Куда труднее, чем наблюдение за звездами в высокогорной обсерватории в мороз под тридцать градусов.

И все же решив согласиться, Гарольд почувствовал облегчение. И когда на следующее утро Сорокин зашел к нему, чтобы уточнить программу дня, королевский астроном, уже ни в чем не сомневаясь, произнес как мог непринужденно, словно речь и впрямь шла о пустяке:

— Иван Петрович, я слышал, что в Москве есть замечательный Планетарий. Вы не могли бы устроить мне экскурсию?

«Сотрудник Государственного астрономического института имени Штернберга», он же гид британского гостя, на мгновение задержал взгляд на лице королевского астронома, потом улыбнулся и кивнул:

— Конечно, профессор. Я все устрою.

Спустя два дня они вошли в фойе Московского планетария. «Гид» куда-то отошел, и Спенсер-Джонс в одиночку рассматривал маятник Фуко, который мерно раскачивался под высоким куполом, когда к нему подошел невысокий плотный мужчина в штатском.

— Профессор Спенсер-Джонс? — спросил он на чистом английском. — Я майор госбезопасности Кривцов. Нам нужно поговорить.

Они прошли в служебное помещение, где не было окон. Кривцов сел напротив астронома и разложил на столе несколько фотографий. На них были снимки каких-то лабораторий, чертежей и людей в белых халатах, собирающих что-то электронное.

— Канарис передал ваше согласие помогать нам, — сказал майор госбезопасности без всяких реверансов. — Мы ценим ваше решение. Теперь я хочу, чтобы вы взглянули на это.

Спенсер-Джонс наклонился, разглядывая фотографии. Они ни о чем ему не говорили. При всем своем живейшем интересе к звездному миру, королевский астроном ничего не смыслил в ракетной технике, поэтому не распознал на снимках Ракетный центр в Пенемюнде.

— Простите, мистер Кривцов, — пробормотал он, — но я не знаю, что это такое?

— Не важно, — откликнулся тот. — Главное, что британская разведка интересуется этим объектом. Мы хотим, чтобы вы передавали мистеру Мезису или любому из его заместителей, нужную нам информацию.

Спенсер-Джонс медленно кивнул.

— Что именно я должен буду передать?

— Детали вам сообщат позже. Сейчас я хочу довести до вашего вот что, мистер Спенсер-Джонс. Советский Союз располагает средствами, достаточными для того, чтобы пресечь любые военные провокации в отношении Оккупационных сил РККА в Германии и нашей страны.

Королевский астроном вытаращил глаза.

— Я могу это передать сэру Мензису? — спросил он.

— Можете, — последовал ответ. — Более того, незадолго до своего возвращения в Лондон, вы получите подтверждающие материалы.

Кривцов убрал фотографии в портфель, поднялся.

— Следуйте всем рекомендациям товарища Сорокина, — сказал майор госбезопасности, — но о том, что услышали во время нашего разговора, не сообщайте никому.

Он вышел, оставив дверь открытой. Спенсер-Джонс остался один. Он смотрел на пустой стол, на котором еще недавно лежали фотографии. Через несколько минут в дверях показался Иван Петрович Сорокин.

— А вот вы где, профессор! — как ни в чем не бывало, воскликнул он. — Идемте, экскурсия начинается.

— Иду, Иван Петрович.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 12 декабря 1941 года.

Я сидел за столом, разбирая ежедневную почту. Писем было много — от родных, от сослуживцев, от незнакомых людей, которые хотели выразить благодарность или попросить о помощи. Большинство я просматривал бегло, откладывая в сторону. Для коменданта.

Однако одно письмо привлекло мое внимание. Конверт был плотный, с маркой Франции и обратным адресом в Париже. Фамилия отправителя — Деникин. Это было, как минимум, любопытно. Я вскрыл конверт, развернул лист.

Почерк автора послания был старомодным, аккуратным, с наклоном вправо. Сразу видно, что писал человек, ведущий переписку с множеством корреспондентов и в тоже время, умеющий внятно изложить мысль, которую собирается донести до того, кто это будет читать.

'Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову.

Глубокоуважаемый Георгий Константинович!..'

Я усмехнулся. «Глубокоуважаемый». От человека, который воевал против моей страны, который называл большевиков «сатанинским отродьем» и молился о крахе Советской власти. Интересно, чего он хочет теперь?