День Победы (СИ), стр. 40

Он вздрогнул, услышав это, спросил:

— Что с ними будет?

— Мы не воюем с женщинами и детьми, как вам уже было сказано, но учитываем готовность нацистских преступников сотрудничать со следствием.

Министр нацистской пропаганды поднял глаза. Теперь в них не было ни намека на фанатизм.

— Я расскажу вам о пропагандистских структурах, — сказал он тихо. — О том, как мы управляли сознанием масс.

— Начинайте, — сказал я.

Глава 17

Геббельс помолчал, видать, собираясь с мыслями. Понятно, что говорить правду такому брехуну было нелегко. Отвык. Потом заговорил — тихо, монотонно, с трудом подбирая слова, словно читал лекцию без подготовки.

— Пропаганда, — начал он, — это не просто информация. Это искусство управления массами. Я понял это еще в двадцатые годы, когда мы только начинали. Немецкий народ был раздроблен, унижен, озлоблен после Версаля. Ему нужна была идея, за которую можно ухватиться. Мы дали ему эту идею.

— Идею ненависти, — сказал я.

— Идею величия, — поправил он. — Ненависть была лишь инструментом. Главное — создать образ врага. Евреи, большевики, плутократы — они были нужны нам, чтобы сплотить нацию. Человек, у которого есть общий враг, становится управляемым. Он готов отдать свою свободу, деньги, жизнь, лишь бы победить этого врага.

Он умолк, заерзал, устраиваясь поудобнее.

— Продолжайте, доктор Геббельс, — подбодрил его я.

— Мы контролировали все. Каждую газету, каждую радиостанцию, каждый фильм. Я создал Имперское министерство народного просвещения и пропаганды. Мы не просто запрещали неугодное — мы создавали новую реальность. Люди должны были видеть мир таким, каким мы хотели его показать.

— Как вы этого добивались? — спросил я.

Он оживился. Видно было, что эта тема — его жизнь.

— Во-первых, простота. Мы никогда не использовали сложных конструкций. Только короткие, эмоциональные лозунги, которые легко запоминаются. «Один народ, один рейх, один фюрер». «Кровь и почва». «Евреи — наше несчастье». Повторяли их снова и снова, пока они не въелись в подсознание… Во-вторых, тотальность. Мы проникли во все сферы жизни. Школы, университеты, кинотеатры, театры, даже досуг — все было подчинено пропаганде. Дети с раннего возраста воспитывались в Гитлерюгенде. Они не знали другой правды… В-третьих, средства. Радио стало нашим главным оружием. Мы продавали и даже раздавали бесплатно простенькие и дешевые в производстве «народные приемники», устанавливали громкоговорители на улицах, в кафе, на заводах. Каждый немец слышал наш голос. День и ночь радиостанции Германии славили фюрера, восхваляли его гений, его патриотизм… В-четвертых, зрелищность. Массовые митинги, парады, факельные шествия. Нюрнбергские партийные съезды. Люди хотели быть частью чего-то великого. Мы давали им это чувство. Они выходили с митингов охваченные энтузиазмом, готовые идти за нами куда угодно.

Глава немецкого «министерства правды» остановился, перевел дух.

— И самое главное, — сказал он тихо, — мы создали альтернативную реальность. Люди перестали отличать правду от лжи, потому что ложь стала единственной доступной им правдой. Мы не просто обманывали — мы перестраивали их сознание. Они начинали верить в то, во что мы хотели, чтобы они верили.

Я затушил папиросу.

— И вы гордитесь этим?

Геббельс опустил голову.

— Я горжусь тем, что мы сделали это профессионально. Мы создали систему, которая работала, управляя миллионами. Это был триумф инженерии человеческих душ.

— И что теперь? — спросил я. — Ваша система рухнула. Ваша империя — в руинах. Ваши вожди либо мертвы, либо ждут суда. Что осталось?

Он молчал. Было видно, что ему нелегко ответить на этот вопрос. Ведь тот, кто непрерывно лжет, сам перестает отличать ложь от правды, даже в своей собственной голове. Не дождавшись от него реакции, я сказал:

— Осталась правда, которую вы пытались уничтожить. Она вернулась. И теперь вы будете отвечать за каждое слово, которое выплеснули в эфир. За каждую жизнь, которую вы сожгли в огне своей лжи.

Министр пропаганды обреченно кивнул.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал, что это кончится так, но я не мог остановиться. Никто из нас не мог.

— Могли, — ответил я. — Только не захотели.

Я кивнул Грибнику, и Геббельса увели. Оставшись один, я подошел к окну. Берлин лежал в руинах, но жизнь уже возвращалась в него. Война закончилась. И теперь мы должны были строить мир — на тех же руинах, которые оставила после себя геббельсовская пропаганда.

Москва. 21–22 ноября 1941 года.

Самолет британских ВВС, небольшой «Дуглас» с опознавательными знаками нейтральной Швеции, приземлился на бетонную полосу, которую уже успели расчистить от снега. Из него вышел высокий, сухопарый мужчина в дорогом твидовом пальто и в котелке.

Это был профессор Гарольд Спенсер-Джонс, королевский астроном, член Лондонского королевского общества. Он выглядел именно так, как и должен выглядеть ученый, приехавший на конференцию, — рассеянный и сосредоточенный, погруженный в свои мысли.

В аэропорту его встретил представитель Академии наук СССР — молодой, энергичный сотрудник в очках и с блокнотом, которого звали Иваном Петровичем Сорокиным. На самом деле — это был сотрудник НКГБ.

— Здравствуйте, мистер Спенсер-Джонс! — сказал он на безупречном английском. — Добро пожаловать в Москву! Надеюсь, перелет был комфортным? Я Сорокин, сотрудник Государственного астрономического института имени Штернберга.

— Благодарю вас, мистер Сорокин, — ответил профессор по-русски, пожимая протянутую руку. — Перелет был долгим, но я рад, что наконец-то добрался до вашего прекрасного города.

Они сели в машину, которая направилась в центр столицы. По пути королевский астроном с интересом разглядывал московские улицы, но в его взгляде сквозило не только любопытство, присущие приезжим.

Он подмечал все, и количество военных на улицах, и преобладание грузового транспорта, и множество магазинов и кафе. Красная Москва жила своей жизнью, но чувствовалось, что война только что закончилась.

— Мы разместили вас в гостинице «Националь», — сказал Иван Петрович, когда машина остановилась у высокого здания. — Конференция начнется завтра. Сегодня вы можете отдохнуть. Если захотите осмотреть город, я к вашим услугам. Вот мой телефонный номер.

И он протянул ему визитную карточку. Спенсер-Джонс поблагодарил, поднялся в номер, куда служащий гостиницы принес чемоданы. Астроном запер дверь, опустился на стул, достал блокнот. Начал записывать свои первые впечатления, чтобы ничего не забыть.

В его голове крутились вопросы, на которые он должен был найти ответы. На следующий день, после пленарного заседания конференции в здании ГАИШ, королевский астроном разговорился с одним из видных советских физиков, пожилым академиком.

Академик явно избегал некоторых тем, но Спенсер-Джонс был настойчив. Он задавал осторожные вопросы о новейших достижениях в области физики, упоминал о последних работах в области ядерных исследований на Западе. Неподалеку маячил Сорокин.

— Скажите, профессор, — спросил он как бы невзначай, — слышали ли вы о возможности использования внутриядерной энергии в практических целях? В Англии ведутся некоторые дискуссии на этот счет.

Академик замялся, отвел взгляд и заговорил о чисто теоретических изысканиях, но королевский астроном заметил, как его собеседник нервно перебирает листы бумаги. Это было не просто волнение — это была настороженность, которую ученый не мог скрыть.

Уже возвращаясь в гостиницу, Спенсер-Джонс записал в блокнот, пользуясь понятным только ему шифром: «Советские физики нервничают при упоминании ядерной тематики. Вероятно, информация об испытаниях верна».

Королевский астроном понимал, что это не прямое доказательство, но в сочетании с полученными ранее данными, включая зафиксированный метеорологическим зондом всплеск радиоактивности и письмо Канариса, это было еще одним подтверждением.