День Победы (СИ), стр. 32
— Ура! — крикнул кто-то в первых рядах.
— Ура! — подхватили тысячи, да еще и захлопали.
Я повернулся к Рокоссовскому. Он кивнул и шагнул вперед.
— Товарищи! — его голос был хриплым, но звучал твердо. — Я командующий Северо-Западным фронтом. Мы с вами шли через Прибалтику и Восточную Пруссию. Мы видели смерть, голод, разруху. Мы видели, как горели города и как умирали люди, но мы знали, что идем к победе. И мы победили. Спасибо вам за мужество и выдержку!
Его выступление тоже приветствовали громовым «Ура!» и аплодисментами. Настал черед Ватутина.
— Товарищи! — заговорил он с мягким украинским выговором. — Юго-Западный фронт прошел через Карпаты, разбив немецкие войска, отступавшие из Румынии и Венгрии и надеявшиеся, что смогут оказать помощь тем фашистам, что обороняли Берлин. Мы с вами форсировали реки, брали крепости, сражались в горах, но мы не остановились. И вот мы здесь у развалин Рейхстага. Мы победили. Честь вам и слава, товарищи бойцы! Вечная память павшим героям!
— Ура! — одобрили его выступление красноармейцы.
Я махнул рукой, и оркестр заиграл «Прощание славянки». Повинуясь приказу разойтись, стройные каре полков стали размываться, превращаясь в толпу людей, которые много и славно трудились и теперь получили право немного отдохнуть.
Фленсбург — Берлин. 15 ноября 1941 года.
Осеннее утро встретило их холодным ветром с Балтики. На летном поле стоял «Ju-52», на борту которого уже были нанесены новые опознавательные знаки, наспех намалеванные поверх прежней символики. Эти белые круги обозначали капитуляцию.
У трапа выстроился почетный караул, представлявший собой жалкое и комичное зрелище. Они были в черной униформе, с касками на головах и карабинами с примкнутыми штыками в руках, но ни свастики, ни имперских орлов на их мундирах не было.
По приказу генерал-полковника Йодля, назначенного Дёницем командующим вооруженных сил Германии переходного периода, приказал удалить с военной формы всю партийную символику.
Отдав караулу честь, первым по трапу поднялся генерал-фельдмаршал Кейтель. Вслед за ним семенящим шагом взбежало несколько промышленников не высокого ранга и профессоров, наспех собранных по учебным заведениям.
По замыслу рейхспрезидента, эти люди должны были представлять переходное правительство новой Демократической Германии, но судя по выражению их лиц, надеялись избежать столь сомнительной чести.
Риббентроп, в сером пальто и шляпе, поднялся по трапу последним. Перед этим он долго прощался с женой, которая оставалась во Фленсбурге. Та стояла молча, не проронив ни слезинки. Видимо, не рассчитывала заполучить супруга обратно. Во всяком случае, живым.
— Герр Риббентроп, — сказал Кейтель, когда тот опустился на жесткое сиденье. — Вы выглядите так, будто летите на эшафот.
— А разве не так? — ответил министр иностранных дел, с тоской глядя в иллюминатор на машущую платочком жену. — Мы подписываем капитуляцию. Это и есть казнь. Во всяком случае, духовная.
Самолет взревел моторами, оторвался от бетонки и взял курс на юг, к Берлину. Внизу проплывали леса, поля, разрушенные деревни. Кое-где еще дымили пожары — следы недавних бомбежек, на которые столь щедры были «заморские друзья».
Война, длившаяся три года, выдыхалась вместе с Третьим рейхом. Через два часа, когда «Ju-52» начал снижаться над пригородами Берлина, Риббентроп впервые с момента взлета заговорил:
— Я возвращался в этот город тысячу раз. Он был прекрасен. Теперь — груда камней. Мы строили империю, а оставили руины.
— Это вы ее строили, — рискнул заметить один из «представителей Демократической Германии», профессор провинциального университета.
— Оставьте, господа, — оборвал их Кейтель. — Мы летим не для того, чтобы вспоминать прошлое. Мы летим, чтобы закончить все это.
Самолет коснулся земли на аэродроме Темпельхоф. Взлетная полоса была расчищена, но повсюду виднелись следы разрушений. Воронки, обгоревшие ангары, сожженная еще на взлете боевая авиация.
У трапа прибывших ждала делегация советских офицеров во главе с человеком, который представился как начальник особого оперативного отдела комендатуры Берлина, не назвав при этом своей фамилии. Причем, форма на нем была авиационная.
— Господа, — сказал он на превосходном немецком, — вас ожидают. Прошу следовать за мной.
Их посадили в черные «Хорьхи», и машины направились в центр города. Риббентроп смотрел в окно на улицы, которые знал с детства. Они были неузнаваемы. Здания лежали в руинах, на перекрестках стояли советские танки, прохаживались патрули.
Риббентроп ожидал, что на улицах имперской столицы не окажется ни одного гражданского, но он ошибся. На остове сгоревшего «Т-4» играли мальчишки. Девочки и женщины стояли в очередь у водоразборной колонки.
Некоторые девушки явно кокетничали с русскими офицерами. Люди обоего пола и всех возрастов получали у военного кашевара какое-то варево. Причем наваливал тот щедро, от души. Это все «показуха», вспомнил министр иностранных дел сочное русское слово.
Потемкинские деревни… Этих людей заставили под дулами автоматов изображать счастливых горожан, радующихся советской оккупации. Однако в глубине души фон Риббентроп знал, что это не так.
Машины остановились у здания на Вильгельмштрассе, где до краха располагалось Министерство пропаганды. Теперь здесь размещался штаб советской военной администрации. Делегацию провели в просторную комнату и велели ждать.
Здесь же оказался человек в генеральской форме, невысокий, коренастый, явно давно не спавший. Генерал-фельдмаршал сразу же направился к нему. Остановился в двух шагах, смерил его взглядом через моноколь и только тогда протянул руку.
— Рад видеть вас живым и здоровым, генерал-полковник, — сказал он и представил военного остальным. — Это старина Хайнрици, командующий последним гарнизоном Берлина.
Риббентроп высокомерно кивнул. Он знал этого офицера. Они встречались в сороковом, на совещаниях у Гитлера. Тогда Хайнрици был еще только генералом. Теперь он выглядел старше, осунувшимся, с сединой на висках, но не вызывал сочувствия.
— Я подписал капитуляцию гарнизона вчера вечером, — сказал генерал-полковник, еще больше укрепив министра иностранных дел в неприязни к нему. — Русские обещали навести порядок и накормить население. И, насколько я знаю, держат слово.
— Вам бы у них поучиться, — хмыкнул разговорчивый професор, что умничал еще в самолете. — И держать слово и сражаться.
— Да как вы смеете! — вспылил было Хайнрици, но осекся.
Двустворчатые двери распахнулись и вошла группа советских офицеров. Во главе их широко шагал человек с тремя золотыми звездами на кителе и с незнакомыми немцам погонами. Риббентроп узнал его сразу.
Глава 14
Я вошел в комнату, когда все собрались. Немцы выглядели, как нашкодившие школьники в ожидании учителя. Кейтель, Риббентроп, Хайнрици и еще какие-то типы в штатском, как мне доложили — провинциальные профессора и мелкие промышленники.
Дёниц насовал их в делегацию, чтобы представить ее, как общественность новой «демократической» Германии. Как бы то ни было, все они выглядели жалко. Особенно Риббентроп в своем буржуазном костюмчике.
Я прошел к столу, сел напротив торчащих на вытяжку фрицев. Справа опустились Ватутин и Рокоссовский. Слева — Мицкевич, мой личный переводчик, Грибник и Маландин. Все в форме, при орденах. Немцы смотрели на нас, как кролики на удава.
— Господа, прошу садиться, — сказал я и офицер-переводчик перевел.
Они опустились. Строго по рангу. Сначала министр иностранных дел, за ним бывший начальник штаба ОКВ, следом все эти непонятные профессора и предприниматели, невесть зачем пристегнутые самозванным рейхспрезидентом.
— Прошу ознакомиться, господа с «Актом о безоговорочной капитуляции вооруженных сил Германии», — сказал я, и Мицкевич, переведя мои слова, раздал копии документа всем присутствующим.