День Победы (СИ), стр. 30

Снаряды, выпущенные прямой наводкой из танков, расположенных буквально в нескольких сотнях метров, крошили гранит, пробивали в стенах глубокие рваные дыры, рвались внутри, гася пулеметный и автоматный огонь.

Эти проломы тут же использовали штурмовые группы. Через дыры красноармейцы врывались внутрь, вступая в ближний стрелковый, а то и рукопашный бой. Винтовочные выстрелы, треск пулеметов и отрывистые автоматные очереди не стихали ни на минуту.

В штурме участвовали бойцы 150-й и 171-й стрелковых дивизий. До того, как подступить к главной цели, они дрались за соседние здания, подавляя очаги сопротивления противника, чтобы засевшие там фрицы не могли придти на помощь тем, кто отбивался в Рейхстаге.

Генерал-полковник Николай Эрастович Берзарин — командующий 5-й ударной армией, со своего КП, размещенном в здании бывшего МВД. Отсюда он координировал действия полков, бросая в бой свежие резервы туда, где они были нужнее всего.

К середине дня, сломив ожесточенное сопротивление врага, штурмовые группы смогли закрепиться на нижних этажах Рейхстага. Внутри здания разгорелась жестокая схватка. Бойцам приходилось зачищать не только вестибюль, но и подвальные помещения.

Около восемнадцати часов красноармейцы, наконец, прорвались в большой зал заседаний и, несмотря на плотный огонь, сумели закрепиться, водрузив на одном из проломов купола самодельное алое полотнище.

Это был неофициальный, символический флаг, но именно он стал сигналом к тому, что Рейхстаг — наш. И все-таки враг еще стрелял. Бои шли во всех внутренних помещениях. Однако чаша весов уже окончательно склонилась в пользу РККА.

К исходу дня сопротивление в здании было полностью сломлено. Наблюдая как остатки немецкого гарнизона выходят из подвалов с поднятыми руками, Берзарин приказал передать по рации командующему фронту:

«Западный фронт, 5-я ударная армия генерал-полковника Берзарина задачу выполнила — Рейхстаг взят. Выдвигаемся к Рейхсканцелярии, чтобы помочь нашим боевым товарищам выбить войска СС, засевшие там».

Едва Берзарин окончил диктовать донесение, как к нему обратился по телефону подполковник Гаврилов, командующий одним из полков 150-й стрелковой дивизии, зачистившей верхние этажи Рейхстага.

— Товарищ командующий, разрешите водрузить знамя дивизии на куполе?

Глава 13

— Разрешаю, подполковник, — ответил Берзарин. — И передайте бойцам, что сегодня они войдут в историю.

Гаврилов положил трубку. Повернулся к бойцам, стоявшим в вестибюле Рейхстага, среди дыма, пыли, битого стекла и мертвых тел. Их было немного — те, кто еще мог стоять на ногах, кто не был ранен, кто не отправился зачищать Рейхсканцелярию.

— Товарищи! — сказал он. — Рейхстаг взят, но на его куполе должно быть наше знамя. Кто пойдет?

Вперед вышли трое. Совсем еще юный красноармеец Михаил Егоров, младший сержант Мелитон Кантария и старшина Александр Голубев. Все из одной роты, которая пробивалась к зданию через Тиргартен, потеряв половину состава. Это были закаленные в боях красноармейцы, прошедшие Белоруссию, Польшу и Германию.

— Тогда, вперед, орлы, — сказал подполковник.

И они начали подъем. Лестница была разбита, перила изуродованы, на площадках то и дело попадались трупы фашистов. С верхних этажей еще стреляли, и одиночными и очередями. Видимо, кто-то из немцев еще не сдался.

— За мной! — крикнул боец Егоров.

Он бежал первым, перепрыгивая через обломки, залегая, поднимаясь и снова бросаясь вперед. За ним шел младший сержант Кантария с алым полотнищем, бережно завернутым в мешковину. Старшина Голубев прикрывал сзади, стреляя на ходу.

На третьем этаже они наткнулись на засаду. Из-за колонны ударил пулемет, хорошо знакомая бойцам «пила Гитлера». Сержант упал, вжался в пол, дал очередь в ответ. Пулемет замолк. Младший сержант перепрыгнул через него, побежал дальше.

— Живой? — окликнул Егорова старшина.

— Живой! — ответил тот. — Давай следом!

Они выбрались на крышу. Ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Его порывы относили дым в сторону, обнажая багровое небо. Внизу, на площади, догорали немецкие бронетранспортеры, но снаряды уже не рвались.

Чуть дальше угадывалась громада Рейхсканцелярии. Судя по доносящемуся стрекоту и грохоту от разрывов гранат, в фашистском логове еще шел бой. Брошенные начальством эсэсовцы и примкнувшие к ним солдаты отбивались, как могли.

— Сюда! — крикнул Кантария.

Он побежал к пролому в куполе. Покореженная металлическая конструкция еще сохраняла кое-где осколки толстого стекла, ржавая от осенней сырости арматура торчала вкривь и вкось.

Кантария сдернул с полотнища мешковину. Егоров подставил плечо товарищу, Кантария оперся на него, подтянулся, закрепил древко в разрыве металлической рамы. Алое полотнище взметнулось на ветру, расправилось, заполоскало.

— Ура! — крикнул Миша Егоров.

Его крик подхватили Кантария и Голубев. Внизу, на площади, выходящие из боя красноармейцы 5-й ударной армии, разглядели трепещущий на пронизывающем ноябрьском ветру флаг 150-й стрелковой дивизии, закричали, салютуя выстрелами в холодное небо.

Гаврилов, выбежавший на крышу следом, остановился, перевел дух. Посмотрел вниз, на город, который они взяли. Вспомнил Брестскую крепость. Жаркий и кровавый июнь. Как он уходил последним, когда уже не из чего было стрелять и не чаял, что вернется.

А теперь он стоял на куполе Рейхстага и смотрел на поверженный Берлин. Город, из которого исходила самая страшная угроза в истории, где лавочники, спевшиеся с чванливыми баронами, готовили гибель миллионам советских людей.

— Разрешите доложить, товарищ подполковник! — обратился к нему младший сержант Кантария.

— Докладывайте, товарищ младший сержант.

— Ваше приказание выполнено. Знамя дивизии на куполе Рейхстага водружено.

— Благодарю за службу, боец, — ответил Гаврилов. — Спасибо, ребята!.. Понимаете ли что вы сделали?.. Вы не просто подняли знамя дивизии над центром Берлина, вы ознаменовали нашу Победу над врагом. Запомните этот день, тринадцатого ноября, день когда мы взяли Берлин.

Берлин. 13 ноября 1941 года.

Дорога к Рейхстагу была забита битым камнем, искореженным железом, брошенной техникой. Машина то и дело останавливалась — саперы снимали мины, связисты перетягивали кабели. Охрана прочесывала руины.

Наконец, мне это надоело. Я вышел из машины, пошел пешком, плотно окруженный автоматчиками охраны. Грибник и Трофимов шли рядом. Маландин остался в штабе. У него была уйма работы. Надо было подготовить подробное донесение в Москву.

Берлин лежал в руинах. Из окон свисали простыни — белые флаги капитуляции. На углах стояли наши патрули, собирали оружие, строили и обыскивали пленных. И бдительно обшаривали взглядами руины, которые умеют порой внезапно стрелять.

Кроме наших бойцов и военнопленных, стали встречаться и гражданские. В основном старики, женщины и малые дети. Взрослые горожане поглядывали на нас с опаской, не зная, чего ждать. А дети уже шастали возле молчащих орудий.

Старшинам приходилось приглядывать за сорванцами. Кое-где уже дымили полевые кухни, распространяя умопомрачительно вкусные запахи. В руках гражданских стали появляться миски и другие емкости. Понятно, война войной, а жрать хочется.

Я вышел на площадь перед бывшим немецким парламентом. Рейхстаг высился передо мной, серый, громоздкий, обгоревший, израненный осколками. Дым поднимался откуда-то изнутри, выбивался сквозь разбитые окна.

И вдруг я увидел его. Над куполом, высоко, на порывистом ветру, билось алое полотнище. Оно было большое, яркое, заметное даже сквозь дым. Кто-то приладил его на остатки металлического каркаса, и теперь оно развевалось над городом.

— Знамя над Рейхстагом, — тихо проговорил я. — То самое…

Трофимов тоже замер, задрал голову.

— Красивое, товарищ Маршал, — с чувством заметил он.