День Победы (СИ), стр. 17

Мы свернули с шоссе в пятнадцати километрах от переправы, пересекли однокалейку, уходящую в лес, и продолжили путь по узкой бетонке, некогда перегороженной на съезде шлагбаумом, но теперь открытой. Это было неправильно, надо было установить здесь пост.

Впрочем, пост оказался впереди. Пришлось остановиться и предъявить документы суровому сержанту в форме внутренних войск НКВД. Грибника работа. Получив добро, мы поехали дальше, пока не увидели небольшой эшелон, стоявшей на той же однокалейке.

Здешний часовой нас к поезду не пускал, покуда не прибежал сам начальник особого оперативного отдела. Грибник сел рядом со мною, оставив охрану и моего ординарца на КПП. «ГАЗ-61» остановился на этот раз у единственного в составе пассажирского вагона.

— Вот познакомьтесь, товарищ командующий, — сказал майор госбезопасности, указав на подошедшего к нам невысокого плотного телосложения человека в штатском. — Это главный конструктор, товарищ…

— Да мы знакомы с Сергеем Павловичем, — отмахнулся я.

Москва — Стокгольм — Цюрих — Лондон.

В Москве, на приеме в шведском посольстве, второй секретарь Эрик Ульссен получил пакет с просьбой передать его «старым знакомым» в Цюрихе. На самом деле Ульссен был не только дипломатом, но и курьером.

За умеренную плату он брался доставлять частные письма советских граждан родственникам и коллегам, находящимся за рубежом, и по ряду причин, не желающим связываться с официальной почтой.

Советские разведчики и контрразведчики, разумеется, знали об этой стороне деятельности шведского дипломатического работника, а равно как и его слабости к деньгам, и давно использовали этот канал в своих целях.

Ульссен вылетел в Стокгольм по своим надобностям, даже не подозревая, что везет в портфеле очередную секретную депешу. В шведской столице, он опустил письмо в обыкновенный почтовый ящик.

Оно было адресовано доверенному лицу Гизевиуса, некому доктору Брауну, который регулярно обменивался корреспонденцией со стокгольмской клиникой, специализирующейся на эндокринологии.

Доктор Браун, несмотря на то, что действительно был известным эндокринологом, одновременно являлся агентом британской разведки, который не знал, что его связь с Гизевиусом давно известна НКВД.

Поэтому, тщательно скопировав послание, положил письмо в специальную ячейку в одном из банков Цюриха. У Гизевиуса в этом банке был «сейфовый депозит», куда письмо и переложил из ячейки хорошо оплачиваемый сотрудник кредитного учреждения.

Ганс Бернд Гизевиус, бывший сотрудник абвера, а ныне эмигрант, живущий в Швейцарии на положении «невыездного», получил уведомление о том, что в его банковскую ячейку поступили документы.

Такое случалось редко — ячейку он арендовал еще до войны, чтобы хранить копии секретных бумаг на случай, если нацисты доберутся до него. Теперь эти бумаги были переправлены на Британские острова, но ячейку клиент не закрыл.

Он пришел в банк один, без сопровождения. Охранник у дверей — швейцарец, спокойный и невозмутимый — кивнул, пропуская. Гизевиус прошел в помещение для клиентов, предъявил ключ. Клерк, пожилой мужчина в очках, проводил его к стене с ячейками.

— Четвертый ряд, седьмая сверху, герр Гизевиус, — напомнил служитель.

— Благодарю вас.

Протянув служителю купюру в пять швейцарских франков, Гизевиус вставил ключ, повернул. Замок щелкнул. Внутри, помимо старого конверта с засохшими сургучными печатями, лежал еще один — новехонький, без обратного адреса, с маркой Швеции.

Гизевиус взял конверт, вышел из банка. Только в номере отеля, запершись изнутри, он вскрыл его, дрожащими руками развернул листок. Почерк он узнал сразу. «Роды прошли успешно. Младенец весит около двадцати к. Родители довольны. Если адрес прежний, буду держать Вас в курсе происходящего. Вилли».

Адресат перечитал послание дважды, потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Здесь было над чем подумать. Канарис был захвачен русскими — Гизевиус узнал об этом окольными путями. Следовательно, он мог написать это письмо лишь под диктовку НКГБ.

Вопрос в том, зачем советской разведке понадобилось переправить на Запад это послание? Что означает: «Роды прошли успешно. Младенец весит около двадцати к. Родители довольны…»? Вероятно, речь идет о каком-то оружии. Возможно, стратегического значения.

Через три дня письмо было передано британскому агенту в Берне. Еще через два дня — в Лондоне, на набережной Виктории, в кабинете начальника МИ-6, лежало его возможное толкование:

«Есть вероятность, что советские ученые завершили создание атомного боезаряда мощностью около 20 килотонн. Возможно, испытание состоялось в конце октября сего года. То, что источник — это захваченный русскими бывший глава Абвера, адмирал Вильгельм Канарис, подтверждается экспертизой его почерка».

Черчилль, получив это сообщение, долго смотрел на огонь в камине. Он был знаком с самим лордом Резерфордом, который уверял его, что овладение внутриатомной энергией это дело весьма отдаленного будущего, если вообще возможно.

Представить, что в России, которая по словам господина Уэллса, еще совсем недавно пребывала во мгле в прямом и переносном смысле, удалось осуществить одну из самых фантастических выдумок самого старины Герберта, поверить было невозможно.

Это дезинформация, которую советские спецслужбы вбросили в преддверии встречи лидеров трех держав. Сталин хочет усилить свои позиции на конференции, прибегнув к блефу. Предупредить Рузвельта? Не стоит. Старик слишком впечатлителен и может пойти на уступки.

— Как вы думаете, Стюарт, они действительно сделали это? — спросил премьер-министр у главы внешней разведки.

— Мы не можем это подтвердить, — ответил Генеральный директор Секретной разведывательной службы его величества. — И опровергнуть — тоже.

— Значит, будем считать, что это дезинформация.

— Мы могли бы закрыть на это сообщение глаза, сэр, — произнес Мензис, — если бы не одна проблема.

— Какая, Стюарт? — недовольно набычился Черчилль.

— Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется посетить одно место.

Глава 8

Ноябрьский вечер опустился на Миддлсекс черным влажным покрывалом. Аэродром «Нортхолт» — база Королевских ВВС, откуда взлетали истребители для защиты лондонского неба — был затемнен, как и вся Англия.

Лишь редкие синие огни обозначали рулежные дорожки. Черчилль не любил летать. Каждый полет напоминал ему о молодости, когда он, военный корреспондент, поднимался над полями Южной Африки на хрупких аэропланах.

Однако сейчас он летел не на истребителе — в «Уайтворте», прозванный пилотами «летающим автобусом», в салоне которого было почти комфортно. Впрочем, премьер-министра беспокоил сейчас не перелет.

Мензис, сидевший напротив, молчал. В руке он держал портфель, который не выпускал из рук всю дорогу. Там лежали фотографии, графики и отчет, подписанный каким-то ученым из Гринвичской обсерватории.

— Сколько времени, Стюарт? — спросил Черчилль, глядя в темный иллюминатор.

— Еще двадцать минут полета, сэр. Мы почти на месте.

— Где этот ваш зонд?

— В ангаре. Привезли из Шотландии, где он приземлился, обогнув половину земного шара. Местные фермеры приняли его за немецкий шпионский аппарат. Хорошо, что полиция вовремя сообразила, куда следует позвонить.

— И что говорят ученые?

— Потерпите еще немного, милорд. Не хочу пересказывать своими словами.

Самолет заложил круг, заходя на посадку. Внизу, сквозь редкие просветы в облаках, мелькнули огни — неяркие, затененные маскировкой, но достаточные, чтобы пилот мог рассмотреть полосу.

— Шасси выпущено, сэр, — доложил пилот.

Черчилль откинулся на спинку кресла. Он знал, что через несколько минут увидит нечто, что-либо подтвердит худшие опасения, либо окажется еще одним пшиком. Самолет коснулся земли, пробежал по бетонке, подрулил к ангару, освещенному только изнутри.