День Победы (СИ), стр. 13

Канарис понимал, что русские могли устроить провокацию. Они знали, что он разведчик, и могли подсадить к нему провокатора… Вот только, зачем? Он и так охотно сотрудничает… Странно было бы устраивать ему проверку путем столь примитивной подсадки.

А если это правда? Если бомба у русских уже есть, или будет через месяц?.. И если они ее применят, взорвав в Берлине, его семья, наверняка уже арестованная Гитлером, обречена. Да и ценность его самого, после поражения Германии, резко снизится.

Если бы только можно было передать эту информацию на Запад… Не напрямую, а через некоторые старые каналы, тогда англичане с американцами, испугавшись, начнут шевелиться и успеют сделать бомбу еще до того, как Сталин окончательно победит…

Старый Лис не знал, где правда, а где хитрая игра разведок, но в любом случае стоило принять в ней участие. Вернувшись в камеру, Канарис сел за стол, взял карандаш и написал на клочке бумаги: «Прошу встречи со следователем» и передал конвоиру.

Через час дверь открылась, но в комнату вошел не лейтенант, а майор госбезопасности, тот самый, что конвоировал его из Минска в Москву. Вот уж кого бывший глава Абвера не ожидал увидеть вновь.

— Господин адмирал, вы хотели меня видеть?

— Да, — ответил Канарис. — У меня есть для вас предложение.

Глава 6

Майор госбезопасности Кривцов прикрыл за собой дверь. Сел на стул напротив, положив на колени кожаную папку. Лицо его было спокойным, но Канарис, опытный физиономист, заметил в глазах вошедшего напряженное ожидание.

— Я слушаю вас, господин адмирал.

Канарис не спешил. Он прошелся по своему обиталищу, делая три шага в одну сторону и еще три в другую. Потом остановился у окна, за которым серело осеннее небо. Он словно был у себя в кабинете в Берлине.

— У вас есть на меня планы, — сказал он, не оборачиваясь. — Я это знаю. Вы это знаете. Давайте говорить прямо.

— Хорошо, — не стал отрицать майор госбезопасности. — Прямо так прямо.

— Моя жена и дочери остались в Германии. Гитлер объявил меня предателем. Они, наверняка, арестованы. Я хочу попытаться их спасти.

— Это в ваших силах? — без тени иронии осведомился Кривцов.

— Нет, но хочу верить, что в ваших, — сказал адмирал. — Если я окажу вам ценную услугу, вы дадите обещание помочь моим близким?

— Пока наши войска не в Берлине, твердого обещания мы вам дать не сможем.

— С меня достаточно и простого доброго намерения.

Майор госбезопасности промолчал, глядя на адмирала. Он не хотел торопить ход мыслей бывшего главы Абвера, а тем более, подсказывать ему. Пусть сам придет к необходимым выводам, так будет легче с ним договориться.

— Я не наивен, господин майор, — продолжал адмирал. — Понимаю, что просто так меня не отпустят, но я могу быть полезен России. Не только тем, что расскажу о прошлом, но и тем, что помогу с будущим.

— Каким образом?

— У меня есть связи в Европе. А точнее в Швейцарии, Швеции и Турции. Люди, которые мне многим обязаны. Через них я могу передавать информацию, ту, которую вы сочтете нужной передать на Запад.

— Дезинформацию? — прямо спросил Кривцов.

— Называйте как хотите, — сказал Канарис, позволив себе легкую усмешку. — Я могу убедить англичан и американцев в том, что ваши успехи на фронте еще более значительны, чем они думают… Что ваши ученые создали оружие невиданной мощи… Что Москва готова к переговорам, но с позиции силы.

Майор госбезопасности сделал вид, что обдумывает предложение. На самом деле он знал, что к этому все и шло. Бывший глава Абвера уже все понял, но делал вид, что нащупывает правильную линию поведения.

— Господин адмирал, вы предлагаете нам использовать вас как агента влияния?

— Совершенно верно, — ответил Канарис. — Если я помогу вам, у моей семьи появится шанс выжить и выехать в любую страну, где ее смогут принять.

— У вас есть реальные каналы для передачи информации?

— Есть. В Швейцарии живет мой старый знакомый по имени Ганс Бернд Гизевиус. Он давно порвал с нацистами и теперь работает на британскую разведку. Ему я могу написать письмо, содержание которого во многом зависит от вас.

— Хорошо. Допустим. А если бы содержание зависело от вас, чтобы вы ему написали?

— Я написал бы ему, что случайно встретил в тюремной больнице русского физика-ядерщика, который рассказал о том, что в России близятся к завершению работы над атомной бомбой. Что, по словам этого ученого, испытание ее либо уже произошло, либо произойдет в ближайшие дни. Что мощность бомбы двадцать и более килотонн и что я, старый разведчик, склонен верить этой информации.

— И Гизевиус поверит этому письму?

— Мы знакомы с ним двадцать лет. Он знает, что я не склонен к панике. Если я пишу об этом значит, у меня есть к тому все основания.

— Допустим, что мы вам дадим возможность написать вашему старому знакомому, но почему, если все сказанное вами правда, мы должны допустить утечку государственной тайны?

— Этого я не знаю. Вам решать.

— Хорошо, но мне нужно доложить наверх, — сказал Кривцов.

— Докладывайте, — кивнул Канарис. — Я подожду.

Майор госбезопасности направился к двери, но на пороге задержался.

— Господин адмирал, тот физик, с которым вы говорили в медсанчасти… Вы не знаете его фамилии?

— Конвоир назвал его Реутовым, — ответил подследственный.

— Проверим, — сказал Кривцов, выходя. — Вообще-то разговоры между заключенными строго запрещены.

«Если они согласятся, — подумал адмирал, оставшись в одиночестве, — и разрешат мне написать Гизевиусу, значит, этот разговор с Реутовым не был случайностью и они хотели, чтобы я узнал об атомном проекте. И тогда моя игра — часть их игры… А если нет, тогда… не знаю, что делать…».

Перейдя в узел спецсвязи, майор госбезопасности поднял трубку телефона и когда на той стороне линии откликнулись, произнес:

— Медосмотр прошел успешно. Заболевание удалось выявить на ранней стадии. Требуется консультация специалиста.

Обводной канал западнее Познани. 29 октября 1941 года.

Ночь была черной, как смоль. Луна спряталась за облаками, и только редкие звезды мерцали сквозь редкие просветы. Ветер гнал по воде канала мелкую рябь, которая тихо плескалась о бетонные стенки.

Старший лейтенант Кравчук лежал на животе у кромки воды, вглядываясь в темноту. Рядом замерли двое его бойцов — сержант Ермаков и красноармеец Чугунов. Все трое были в одних трусах, накинув поверх маскировочные плащ-палатки.

Никаких водолазных костюмов с тяжелыми шлемами и свинцовыми подошвами у них не было. Из всего оборудования только специальный фонарик у командира за пазухой, рефлектор которого был заклеен черной бумагой, чтобы свет пробивался лишь через крошечную щель.

Остальное оборудование было еще проще. Мотки тонкого троса, ножи, несколько толовых шашек с электродетонаторами и обычные плоскогубцы. Все это было упаковано в заплечные мешки.

— Так, робяты, — шепотом сказал Кравчук. — Работаем по очереди. Сначала я, потом Ермаков. Чугунов сидит на берегу, страхует.

Бойцы молча кивнули. Водолазы из ЭПРОНа, поднимавшие в черноморских бухтах затонувшие корабли, обычно работали в тяжелых скафандрах, с телефонной связью и подачей воздуха по шлангу. Причем, делали они это при свете дня.

Здесь же им приходилось без всего этого обойтись, рассчитывая только на свою силу и умение задерживать дыхание. Кравчук скинул плащ-палатку. Скользнул в воду. Холод обжег кожу. Старший лейтенант стиснул зубы, чтобы не стучали. Вдохнул поглубже и погрузился.

Вода сомкнулась над его головой. Темнота стала плотной, осязаемой. Кравчук закрыл глаза, все равно ни зги не видно. Ориентировался по течению, по гладким бетонным стенам, которые ощупывал руками. Течение было слабым, почти незаметным. Значит, шлюзы закрыты.

Оттолкнулся ото дна, проплыл метров пять. Нехватка воздуха уже давила на грудь, но старший лейтенант терпел. Нащупал что-то металлическое. Это были перила, ведущие к шлюзу. Ухватился, подтянулся. Нужно было осмотреть створки на предмет мин.