Истинная для врага Дракона (СИ), стр. 16

Но что, если, взглянув на эту девушку — живое напоминание обо всем, что я когда-то ненавидел, — я снова провалюсь в ту черноту, которая едва не сожрала мою душу?

Мне понадобился целый год, чтобы ярость улеглась.

Целый год, чтобы собрать себя заново из обломков.

Я уже никогда не стану прежним. Слишком многое перегорело. Слишком многое во мне умерло вместе с отцом. Но, по крайней мере, из той битвы я вышел победителем.

Из битвы с самим собой.

Вся моя жизнь распалась надвое: до и после того дня, когда я потерял единственного родного человека.

Я слишком любил и уважал отца, чтобы спокойно принять его смерть. Даже понимая, что он был не безупречен, я все равно восхищался его мудростью в государственных делах, силой духа, выдержкой. С малых лет я старался заслужить его одобрение. Хотел быть лучшим: в воинском искусстве, в науках, в управлении, в стратегии.

Хотел, чтобы он однажды посмотрел на меня и понял: его наследник достоин трона Земли Огня.

Если бы отец не погиб именно тогда, когда во мне окончательно пробуждалась драконья сущность, все могло бы сложиться иначе. Возможно, я сумел бы справиться с тьмой, которая накрыла меня с головой. Возможно, удержал бы огонь внутри, не позволил бы ему выжечь все человеческое.

Но рядом не оказалось никого, кто помог бы обуздать прорвавшуюся стихию.

Драконья кровь бушевала во мне. Застилала разум красной пеленой. Боль, гнев, желание — все стало острее, громче, невыносимее. Я хотел разорвать мир на части, лишь бы не чувствовать пустоту там, где раньше была опора.

Единственной, кто тогда оставалась рядом, была Раяна.

С детства я привык считать ее кем-то вроде младшей сестры: дикой, колючей, преданной до безумия. Но после смерти отца все изменилось. Она не пыталась меня успокоить. Не говорила о долге, чести, выдержке. Не просила взять себя в руки.

Она подталкивала меня к тому, чего сама никогда не боялась.

К зверю.

— Я прошла через то же, что и ты, — сказала Раяна после одной из тех ночей, когда вино и ярость снова смешались во мне до полного забытья. — Когда внутри просыпается зверь, трудно бороться с инстинктами. Все чувства становятся сильнее: боль, гнев, голод, желание. Если держать их взаперти, однажды тебя просто разорвет. Не пытайся быть человеком, Адриан. Выпусти то, что чувствуешь.

— Если я выпущу это, я превращу их всех в пепел, — процедил я, глядя на нее потемневшими глазами. — Пущу реки крови. Уничтожу все, что было дорого убийце моего отца.

Раяна улыбнулась с каким-то восторгом.

— Разве тебе не станет легче?

Она запустила пальцы в мои спутанные волосы, притянула к себе и поцеловала жестко, почти до боли. В этом поцелуе не было нежности. Только вызов, злость и обещание забытья.

И в тот миг зверь внутри меня взревел, признавая ее правоту.

Она была рядом не для того, чтобы спасти меня от падения, а чтобы упасть вместе со мной.

Та ночь принесла облегчение. Короткое, грязное, но долгожданное. А еще дала мне новую цель.

Месть.

Я решил, что, дав зверю волю, сумею утолить жажду крови и избавиться от боли. Словно жестокость могла стать лекарством. Словно чужие смерти могли заполнить пустоту от одной-единственной смерти, которую я не мог принять.

Тогда я будто переродился.

Куда-то исчез сдержанный, расчетливый наследник, которого отец учил думать о государстве прежде, чем о себе. На его место пришел человек, ищущий смысл в разрушении. Варвар с короной на голове и огнем вместо сердца.

И рядом не было никого, кто мог бы остановить меня.

Раяна лишь подогревала мою жажду. Она стала верным соратником в борьбе с демонами, не понимая — или не желая понимать, — что сама кормит их с руки.

Иногда даже меня поражала ее жестокость.

Больше всего она любила убивать в облике волчицы. Не быстро, не чисто. Ей нравилось чувствовать страх добычи, слышать крик, видеть, как враг понимает: спасения не будет.

Я запомнил день, когда мы взяли замок одного из знатных родов Земли Льда.

Я вошел туда ослепленный яростью, уверенный, что больше не способен ни на жалость, ни на сомнение. Но когда Раяна набросилась на беззащитных детей и их мать, во мне что-то оборвалось.

Даже тогда, в той тьме.

Я понял: есть черта, которую сам бы не переступил.

Я мог убить воина. Мог сжечь крепость. Мог приказать казнить предателя.

Но поднять руку на ребенка?

Никогда.

Раяна же заставила меня стыдиться этого мгновения слабости. Смеялась, говорила, что во мне все еще слишком много человеческого. Уверяла, что в решающий момент всегда будет рядом и сделает то, на что у меня не хватит духу.

И я тогда почти поверил ей. Почти убедил себя, что остатки совести — лишь слабость, которую надо выжечь. И все же я не смог заставить себя убить последнюю наследницу ледяных драконов.

Раяна не настаивала.

Я придумал удобное оправдание: оставить Астерию в живых — значит обречь ее на муки хуже смерти. Забрать трон, свободу, имя. Сделать ее женой врага. Пусть живет и каждый день помнит, кому принадлежит.

Тогда я искренне верил, что именно этого хочу.

Не хотел признаваться себе в истинных причинах, потому что и сам не понимал их до конца.

Почему эта неприметная, хрупкая девушка, всегда красневшая при встрече и провожавшая меня влюбленным взглядом, вызывала во мне странное тепло?

Нет, я не отвечал на ее чувства.

Иногда даже посмеивался над ее детским обожанием. Она была слишком юна, слишком открыта, слишком плохо умела прятать то, что чувствует. Но относился я к ней иначе, чем к остальным.

Хотя она была дочерью тех, кого я ненавидел.

Астерия не походила на людей, среди которых я вырос.

Среди придворных интриг, лести и лжи она казалась глотком свежего воздуха. Искренняя. Живая. Слишком настоящая для дворцов, где каждое слово обычно имело второй смысл.

Она не умела играть.

Не прибегала к женским уловкам. Не пыталась казаться опаснее, умнее, красивее, чем была.

Наверное, она была единственной из семьи ледяных драконов, к кому я не мог испытывать настоящей ненависти, как бы ни старался.

И все же, переступив порог их дворца как новый хозяин, я должен был наказать девушку, которая ни в чем не была виновата.

Я накручивал себя по дороге в ее покои.

Вспоминал смерть отца. Кровь. Его неподвижное тело. Пустоту в глазах матери, когда ей сообщили правду. Вспоминал портрет женщины, которую отец любил больше собственной жены. Вспоминал унижение своего рода, боль, сплетни, годы молчаливой ненависти.

Я разжигал гнев искусственно.

Почти преуспел.

Почти.

Пока не увидел Астерию…

Изможденную болезнью. Бледную, почти прозрачную. С огромными светлыми глазами, в которых все еще читалось то самое чувство, что и раньше.

Почему она смотрела на меня так? Разве не знала, что я сделал с ее семьей? Разве не слышала о городах, которые сдались мне в огне? И не понимала, что ее брат погиб из-за меня?

Ее неизменная любовь вызвала во мне не торжество, а смущение. Даже стыд. Было бы проще, если бы она смотрела с ненавистью. Проклинала. Плевала мне в лицо. Тогда я мог бы ответить жестокостью и не чувствовать, как внутри что-то сопротивляется.

Однако она смотрела иначе.

Так, будто до последнего надеялась найти во мне того, кого сама придумала.

Сердце сжалось, когда я заметил следы тяжелой болезни. Она была так худа, что казалась почти невесомой. Едва держалась на ногах. На узком лице выделялись глаза — огромные, чистые, почти детские.

И на их фоне моя собственная тьма показалась еще чернее. Я впервые увидел себя ее глазами: не королем и не мстителем. Не сыном, потерявшим отца.

А человеком, который пришел ломать то, что и так едва держалось.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы действовать по плану. В какой-то миг мелькнула мысль: если я сумею погасить свет в этих глазах, то больше никогда не поддамся этой трусости.

И я сделал все, чтобы этого добиться.