«Не чужие» и другие истории, стр. 38

Лев Львович. Кажется, вы сами этого не знаете, маман.

Софья Андреевна. Не знаю, Левушка… Раньше думала: любовь и терпение, любовь и терпение… Да сколько же можно терпеть?

Лев Львович, махнув рукой, уходит. Софья Андреевна одна.

Боже, дай мне сил, ты один знаешь, как я устала! (Вздыхает.) Но отчего же эта мучительная тоска? Да где оно, людское счастье?..

Сцена третья. Дети

Теплый июльский вечер. Уютно светит зеленая лампа. Из патефона звучит модный романс. На террасе сидят Илья Львович в охотничьем костюме и Александра Львовна.

Александра Львовна. Это особенное возбуждение от музыки — нехорошо. Глупые мысли лезут в голову… Хочется пойти к себе, броситься на кровать и реветь, как будто у меня какое-то большое горе. А горя вовсе нет. У меня гадкая натура, Илья.

Илья Львович. Замуж выходи, всё и пройдет. (Подумав.) А впрочем, не выходи. Нет ничего хорошего.

Александра Львовна. Отчего ты сам не едешь домой, Илья? Ты прости, я тебя не тороплю, но всё же там у тебя жена, дети… Служба, наконец.

Илья Львович. Оттого и не еду, что там — жена, дети и служба.

Александра встает за спиной брата, кладет руки ему на плечи.

Александра Львовна. Зачем же ты женился?

Илья берет ее руку, затем другую.

Илья Львович. Года два назад, на Рождество, меня позвали в Тулу в судебные заседатели. Совсем как в папашином романе… Судили женщину, крестьянку, которая убила мужа, зарезала его ножом. И вот мы весь день сидели в тесном, дурно пахнущем помещении, все вместе — крестьяне, адвокаты, судьи, солдаты. И все говорили, говорили… Я подумал тогда, как счастлив отец, что может находить в этом нелепом устройстве нашей жизни интерес и почву для какого-то протеста, для рассуждений о справедливости… Мне же было только скучно и тяжело. Надо было выносить решение, а я уж и не помнил, кто там прав, а кто виноват — только бы скорее разделаться…

Александра Львовна. Это нехорошо, Илья.

Илья Львович. Да, Саша. Жизнь моя нехороша… Как поглядишь в себя, так пусто и нечем жить. Не знаю, отчего это так, но иногда думается, что по-настоящему счастлив я был только в раннем детстве. (Внезапно оживляясь.) Мать и отец тогда совсем не ссорились, разве по пустякам… Мы жили той здоровой патриархальной помещичьей жизнью, которую теперь принято ругать…

Александра Львовна. Мама тоже часто вспоминает то время.

Илья Львович подходит к буфету и наливает себе рюмку настойки.

Илья Львович. Ты не знала того времени, а я так ясно помню… Прислуга, гости, собаки, лошади, охота. И на всё был установленный порядок… Когда приезжают гости, надо к закуске подавать селедку и сыр. За обедом надо есть суп. Надо говорить по-французски. Летом надо варить варенье и мариновать грибы… Зима — со снегом, снегирями и коньками; весна — с первым листом березы и первой прогулкой «без пальто». Господи, как всё это было хорошо — начало мая, мама достала из сундука наши летние куртки и примеряет. Мы выросли, где-то надо выпустить, заштопать… А потом долгожданное лето с грибами, с купаньем, с рыбной ловлей, сенокосом! Разбежишься со всего маху, кинешься в копну! Сено трещит и пахнет одуряюще… Тюфяки наши были набиты сеном, они тоже трещали и пахли… (Незаметно вытирая слезы.) Это рай был, Саша! (Пауза.) Всё кончилось, когда отец занялся своими духовными изысканиями.

Александра Львовна. Мы должны понимать — он не мог иначе.

Илья Львович. Даже если и так — нельзя простить, что он так переменился к своим детям и жене. Подумай сама, ведь он хотел невозможного! Какой катастрофой было бы для всех нас, если бы мама вдруг разделила его искания и вместе с ним стала проповедовать христианство, опрощение и платонический брак! Чего он хотел? Чтобы она пошла с детьми побираться у паперти Христа ради?

Александра Львовна (упрямо). Всё же она могла постараться понять его!

Илья Львович. Да как его понять, когда он каждый год занят новой идеей! Одно время завел школы и всех нас увлек в это дело — мы учили деревенских детей по его методе, писали педагогические статьи. Потом ему наскучило, да и политика вмешалась — почему-то нашли в этих школах рассадник вольнодумства… А в девяностые, когда был голод, он занялся устройством столовых и сбором благотворительных средств. И правда, многих спасли. Но голод и сейчас бывает, а это нужное дело он забросил… Наконец, решил, что человек должен сам делать для себя всю черную работу — топить печь, возить воду, тачать сапоги…

Александра Львовна. Я помню, Илья, ты сам с ним катал валенки.

Илья Львович. Я и сейчас ношу эти валенки! Видишь ли, за всякое дело он берется с таким пылом и заразительным энтузиазмом, что способен увлечь любого. Ужасно то, что, только начав, он уже идет дальше и теряет интерес. А сторонники, которых он навербовал, остаются позади, с недоумением и разочарованием.

Пауза. Илья Львович берет графин с настойкой, наливает еще одну рюмку.

Александра Львовна. Ты бы не пил, Илья.

Илья Львович (не слушая). Ведь отчего мы, его сыновья, не преуспели в жизни? Не только же оттого, что над нами вечно висит дамоклов меч сравнения с великим отцом… Допустим, у Льва есть на этот счет амбиции, а я вот никогда не стремился. Просто отец наш не научил нас правильной жизни. Одна мать не может воспитывать сыновей… К тому же нас учили, что мы и так исключительно хороши, что мы богаты и графы, что нам открыто лучшее светское общество… Так и пошло: для меня — ранняя женитьба, долги от неумения вести хозяйство, скучная служба… Для Андрея и Михаила — карты, женщины, вино, тоже долги и ранние дети.

Александра снова подходит к брату, хочет приласкать, но не решается. Он нервно оглаживает лысину.

Что ты смотришь? Да, облысел. Скоро будет пятьдесят, а там, считай, и жизнь кончена. Свезут на погост, как Машу, поплачут да забудут.

Александра Львовна. Ну что ты, Илья… Ты еще не стар и здоровьем крепок.

Илья Львович. Наша нянька Агафья Михайловна говорила — не старый умирает, а поспелый.

Александра Львовна. Просто мы, Илья, не так живем, как нужно. Надо меньше спать, меньше есть, а главное, каждую минуту своей жизни стараться делать полезное.

Илья Львович (задумчиво). Из меня могло что-то выйти. Но меня погубило это сознание своей незначительности. Я всегда думал, что я глупее, хуже, вреднее, грешнее всех. И никто мне никогда не сказал: «Илья, ты не глупее и не хуже людей». А теперь уж поздно думать иначе…

Быстро входит Лев Львович.

Лев Львович. Отец выжил из ума, с ним невозможно иметь дела. Я его спросил, есть ли бумага. Он сказал, что не будет отвечать. Значит, бумага есть.

Александра Львовна (возмущена). Ты так прямо говорил с ним о завещании?

Лев Львович. А что ж, всё молчать? Иначе ничего не добьемся — старик скрытен и упрям как мул.

Илья Львович (вяло). Не нужно бы этого, Лев. Всё же он наш отец.

Лев Львович. Я помню, что он нам отец, но думаю о нашей матери. Для чего же весь подвиг ее жизни — переписывание целых томов по ночам, рождение и воспитание детей, ведение дел всей семьи? Неужели всё это не должно быть вознаграждено? Отчего лавры и деньги достанутся постороннему человеку, который по какому-то капризу забрал себе власть над стариком?

Александра Львовна. Не твое дело судить об этом!

Лев Львович. Отчего же? Папа́ пожил! Благодаря дневникам, которые теперь в руках у Черткова, все уже знают, как он кутил в молодости. Как продал за карточный долг старый дом, в котором родился! Под старость ему вольно́ рассуждать о равенстве и воздержании, когда всю молодость он пил шампанское, шил сюртуки у лучших французских портных, волочился за женщинами и держал охоту с лошадьми, собаками и егерями!