«Не чужие» и другие истории, стр. 16

Наблюдение за живой природой развлекло нас, подготавливая к встрече с чудом рукотворным, но от этого не менее впечатляющим.

Асфальт скоро закончился, мы проехали участок грунтовой лесной дороги, затем под колесами замелькали бетонные плиты. Сосны росли прямо из песчаных дюн. Светило солнце, пели птицы, природа оживала после зимы.

Машины остановились, мы вышли — и попали на съемочную площадку фильма о пришельцах неземных цивилизаций. Среди волнистых песчаных холмов и низкорослых сосен к небу поднималась чаша огромного космического радара.

Позже путем интернет-поиска удалось узнать историю этого циклопического сооружения в пятьдесят метров высотой.

Станция космической разведки «Звезда» была открыта на западной границе СССР в начале 70-х. Объект принадлежал военной части номер 51429, здесь располагался отдельный пункт разведки радиоизлучений космических объектов.

Самый крупный, уникальный по своим характеристикам радиотелескоп «Сатурн» с диаметром тарелки 32 метра, окружен тремя приборами чуть меньшего размера — Плутон, Меркурий, Уран. Система радиотелескопов «закрывала» тысячи километров воздушного пространства над страной, перехватывала сигналы с космических спутников и военных баз. Отправляла радиопослания к далеким вселенным, принимала отраженные эхо-сигналы объектов ближнего космоса. Полученная информация применялась в исследованиях физики Земли и Солнца.

После ухода российских войск из Латвии в 1994 году станцию переподчинили Латвийской академии наук. В те годы объект почти не получал финансирования, астрономы зарабатывали тем, что приглашали желающих послушать звуки далекого космоса — мелодичные завывания, треск и загадочный гул. Записав радиоэффекты, их использовала в своих композициях одна довольно известная музыкальная группа.

Нас не пустили за ограждение, но, рассматривая со всех сторон, мы смогли обойти сооружение, поражающее своими размерами. Трудно представить более наглядное доказательство технологических достижений страны, в которой родились и выросли четверо участников нашей небольшой экспедиции — латышки Ева и Айва, живущий в Кракове Никита и я. Телескоп произвел впечатление даже на флегматичного Мортона.

Ева сказала, что телескоп и сегодня, после некоторой модернизации, участвует в международных проектах NACA и совместных латвийско-российских астрономических исследованиях. Радиолокатор в Ирбене признан одним из самых интересных туристических объектов Латвии.

После небольшой экскурсии вокруг телескопов Ева снова посмотрела на часы.

— Вы еще хотите посмотреть поселок?

Разумеется, мы хотели. Эмма продолжала подогревать наше любопытство.

— Это как Чернобыль. Только там нет радиации.

Жилой микрорайон в Ирбене был построен для обслуживания космической станции, население — военные и их семьи — около двух тысяч человек. Школа, детский сад, спортивный комплекс. Магазины, почта, сберкасса.

Ева показала невысокий холм — под ним тянулся подземный ход от поселка до телескопов, около трех километров длиной. Сейчас он закрыт и законсервирован.

Когда упразднили военную часть, людям дали всего несколько дней, чтобы покинуть свои дома.

Эмма не преувеличивала. Картина, открывшаяся нам, и правда напоминала кадры из фильма-катастрофы. Развороченная, будто взрывами, земля с торчащими проводами; осколки бетона, развалины одноэтажных построек. И целые ряды пустых коробок — когда-то жилые пяти-шестиэтажные дома теперь стояли без окон, дверей и кровель.

В довершение эффекта появились зомби апокалипсиса — пара хануриков с посиневшими рожами ковырялись в земле в поисках цветных металлов. Прислоненный к стене, стоял ржавый велосипед.

Ева обратилась к бродягам, они с трудом подбирали латышские слова. Эмма оживилась.

— Это русские? Вы говорили с ними по-русски? — Да.

Мы двинулись вдоль развалин.

— Как в пьесе «Вишневый сад», — сказал Мортон, обладающий широким кругозором. — Забыли Фирса.

Мы подошли к руинам бывшего спортзала.

Материальный мир формируется посредством идей и точно так же разрушается. Когда умерла идея социалистического строительства, ее материальное воплощение стало разрушаться стремительно — куда быстрее, чем предполагает естественный ход времени.

Призрачный микрорайон Ирбене казался древнее всех построек Вентспилса, старше ливонского замка. Эти руины имели сходство с помпейскими развалинами, точно так же напоминая о былом и навсегда утраченном величии.

Мы бродили по руинам спортивного комплекса. В довершение сходства с Помпеями, здесь на стенах виднелись остатки выцветших фресок, написанных рукой не слишком умелого художника-любителя.

Вот борцы в голубых и красных трико готовятся к схватке, еще не зная, что проиграет и тот и другой. Вдалеке байдарки, ощетинившись веслами, словно финикийские галеры, летят по голубым волнам — в пропасть небытия. Метатели диска, футболисты, гимнасты застыли в последнем усилии. Их усилия тщетны.

Фрески местами осыпались, местами были изуродованы тем же способом, какой применяют варвары всех континентов и времен. У изображений повреждены ударами лица и животы в области половых органов. Так разбивали древнеримские статуи, тем же способом последователи ислама калечили мозаики христианской Византии. С тем же пренебрежением к памяти прошлого на руинах церквей и дворцов чертили свой символ веры советские граждане, не помнящие родства. Скоро и над этой страницей истории человечества сомкнутся воды забвения.

— Можно зайти в какой-нибудь дом, — предложила Ева. — Только будьте осторожны, смотрите под ноги.

Мы двинулись в сторону панельной шестиэтажки, которая сохранилась лучше остальных.

Если военные покидали поселок в спешке, оставив даже мебель и товары на магазинных полках, то сегодня буквально всё было выдрано, выворочено, вывезено из этих домов. Двери, оконные рамы, перила лестниц, даже обои со стен. Словно больная страсть к разрушению двигала теми, кто приезжал сюда поживиться дармовым стройматериалом.

— Хотели выделить деньги, чтобы снести этот микрорайон, — пояснила Ева. — Всё время не хватает средств. Но это нужно сделать, здесь криминальное место. Недавно здесь нашли убитого человека.

Мы ходили по комнатам, рассматривали газеты, которые виднелись на стенах под сорванными обоями. Речи Брежнева, программа телепередач, спортивные новости. Нас — латвийских девушек, Никиту и меня — накрепко связывали общие воспоминания детства. Куклы-неваляшки, мультфильмы про Винни-Пуха, брикеты мороженого. «Спокойной ночи, малыши!». Мы то и дело обменивались восклицаниями: «Смотри, смотри!», «Да, я это помню».

— Откуда ты знаешь, что изображено на этой фотографии? — спросила Эмма после того, как я перевела суть действия. — Здесь ведь сохранилось одно только слово!

— Зато самое важное слово. На этой фотографии школьники собирают желуди, чтобы отнести в зоопарк. Видишь это слово? Acorns.

— Да, мы тоже собирали желуди для животных! — подтвердили Никита, Ева и Айва.

— Это было приключение. Прогулка в лесу, но с полезной целью — накормить кабанчиков в зоопарке. Наверное, таким образом детей пытались приучить к полезному труду.

— А может, звери и правда голодали? — возразил Никита.

Мне захотелось подняться выше.

У всех есть повторяющиеся сны — школьные экзамены, встречи с потерянными людьми. Мой повторяющийся сон — это лестница с отсутствующим пролетом. Я поднимаюсь, а часть лестницы исчезает, или она построена наспех из ненадежных дощечек, а внизу — пропасть. И вот во сне я изобретаю способ вскарабкаться по доскам или по стене, держась за какие-то выступы. Сон всегда тревожный: беспомощность, головокружение, невнятная необходимость двигаться вверх.

Бетонные пролеты без перил, засыпанные строительным мусором, хрустящими осколками стекла — в заброшенном доме материализовалась лестница из моего сна. В этом было что-то завораживающее, вроде космической музыки или встречи с собственным двойником.

Мне захотелось узнать, есть ли там, выше, отсутствующий пролет и что там наверху — во сне никогда не получалось увидеть цель предпринимаемых усилий. Я поднялась еще на пару этажей.