Подари мне второй шанс (СИ), стр. 20

Я смотрела на отца и молчала.

Вот оно, окно. Сказать сейчас. Отец, крыша этой цепи ужинает у нас по праздникам. Отец, железо лежало в нашем амбаре, я видела его из окна. Отец, забери меня с Тео, и пусть горит все праведным пламенем.

И что дальше? Дальше он, наместник, человек долга, идёт с этим к коменданту, потому что иначе не умеет. И становится свидетелем. Человеком, который знал. А бумаги против него уже пишутся, я чуяла это нутром. И любое его движение сейчас Люциан вплетёт в свою паутину. Нет уж. Пусть наместник Вейл останется тем, кто ничего не знал, ни сном ни духом, чистым, как его реестры. Его голова должна остаться на плечах.

— Я скажу ему, отец. Спасибо.

— Вот и скажи. — Он ещё постоял, глядя на тёмный дом, на освещённые окна. — Не нравится мне тут у вас. Тихо очень. Прислуга по углам, хозяин смурной. Дом как перед грозой.

— Все устали, отец. Роды, хлопоты.

— Угу, — буркнул он. — Хлопоты.

Уезжали они с Фелмой на рассвете. Отец долго стоял над колыбелью, потом взял мою голову обеими руками, поцеловал в лоб и сказал, что летом ждёт нас всех к себе, кресло у камина готово, и пусть только попробуют не приехать. Фелма ревела и чертила охранными знаками всё подряд: меня, Тео, няньку, карету на которой уезжала.

Я стояла на крыльце, пока карета не скрылась за поворотом. Тепло уехало с ними, я почувствовала это кожей, будто захлопнулась тяжёлая дверь за спиной.

А через два дня тишина закончилась.

Они пришли утром, к девяти, четверо верхом и двое в казённой коляске. Серые мундиры, кожаные папки, лица людей, приехавших работать. Старший предъявил Корнелии предписание с печатью, от которой у неё побелели ноздри, и вежливо, слово в слово по бумаге, объявил, что Надзор произведёт осмотр хозяйственных построек имения.

Осматривали они дальний амбар.

Шли прямиком, не глядя на прочие службы, через двор, к воронёному замку. Ключи от амбаров всегда держала Корнелия, но сейчас связку нёс сам Дэмиан. И я смотрела из окна детской, как мой муж идёт через собственный двор со связкой в руке, а за ним идут двое серых.

Амбар стоял пустой. Это я знала и без осмотра, вывезли ещё по зимнику. Серые пробыли внутри час, вышли, что-то мерили у ворот, что-то соскребали с полов в бумажные пакеты, потом наложили на двери печати и уехали, увозя с собой Дэмиана.

Не под стражей. Упаси небо, какая стража. Лорда Эшфорда просто попросили проехать в управу, дать пояснения по хозяйственным вопросам, обычное дело, к вечеру всенепременно вернём.

Вернули к полуночи.

Я не спала, слышала копыта, потом его шаги по лестнице, мимо моей двери, мимо детской, к себе.

Утром за завтраком он был выбрит, одет и любезен, и рука с чашкой у него не дрожала. Только смотрел он теперь мимо всего.

— Пустяки, — бросил он поверх чашки. — Формальности. Спрашивали про аренду амбара. Я сказал, что сдавал его прошлогодним подрядчикам, бумаги велись у управляющего, управляющий рассчитан ещё осенью. Пусть ищут управляющего.

— Разумеется, — уронила Корнелия.

— Это пройдёт, — отрезал Дэмиан. — Пошумят и займутся кем-то ещё. Всегда занимаются кем-то ещё.

Он говорил это в тарелку, ни к кому, и сам себе кивал. Корнелия смотрела на сына через стол, и вот у неё руки не дрожали, и жемчуг не трогали. И это было странно, но я поняла, что она уже все просчитала и приняла какое-то решение.

Ночью я узнала, какое.

Тео раскапризничался к полуночи, я отпустила няньку и укачивала его сама, а когда он уснул, пошла вниз за водой, привычной своей дорогой, которую в этом доме давно никто не замечал.

В холле горела одна свеча.

Корнелия стояла у зеркала. Тёмное дорожное платье, накидка переброшена через руку. У ног её стоял малый саквояж. Она натягивала перчатки, палец за пальцем, и в зеркале увидела меня раньше, чем я ступила с последней ступени.

— Не спится, дитя моё? — Она натянула вторую перчатку и взяла со столика шкатулку тёмного дерева, небольшую, окованную по углам. — Ложитесь. Утром меня не ищите и вопросов не задавайте. Я еду спасать этот дом.

Глава 14

(Дориан)

Ожог от артефакта зарастал уже довольно долго.

По утрам под ключицей тянуло и чесалось изнутри, там, где новая ткань доедала пораженную магией. Лекари называют это регенерацией и пишут о ней с восторгом. Лекарям не приходится с ней жить. К полудню я переставал замечать зуд, как в первый год службы перестал замечать чужой храп в казарме, и работал.

Работы было много.

Пристань дала пять тонн железа без клейм, девять арестованных и четыре конторские книги, из которых две оказались честными, а честные книги в таком деле полезнее ворованных.

Цепь собиралась медленно, звено к звену. Весовщики сдали приказчиков. Приказчики сдали перевозчиков. Перевозчики молчали дольше всех, но и они заговорили, когда им растолковали, что полагается соучастникам за заговор против короны.

Никто из них, сверху донизу, не знал, кому шло железо и кто платил. Деньги приходили через третьи руки, распоряжения через записки без подписей. Девять человек годами работали на хозяина, которого не видели. Умно. В списке из чужого бюро, переписанном мелким тесным почерком, хозяин значился одним символом. Птица.

Лист лежал у меня в ящике, под ключом. Рядом с письмом.

Я доставал их чаще, чем требовало дело. Это я себе тоже фиксировал, как фиксировал всё, потому что привычка замечать за собой спасала меня лучше родной чешуи. Лист был уликой. Письмо было уликой. Женщина, которая их написала, уликой не была, и думать о ней у меня оснований не имелось.

Но я думал. Потом убирал оба листа под ключ, возвращался к спискам перевозчиков и работал, пока мысли не вставали обратно в строй. Это помогало. На службе помогает всё, что можно делать руками.

Было у меня и второе дело. К пристани оно отношения не имело, к спискам тоже, и я держал его отдельно ото всех бумаг и ото всех мыслей.

Браслет лежал в другом ящике, глубже.

Родовая вещь. Тёмные бусины, слёзы хрустального дракона, у которых нет цены, потому что их не продают. Легенда рода говорит просто: браслет возвращает. Одного человека, из одной смерти, ценой одной бусины. Почти половина бусин занята предками, у каждой метки свой рисунок, двух одинаковых в хрониках не описано. Метка проступает в час возвращения, когда долг артефакта исполнен.

Браслет не покидал рода при моей жизни. Я не дарил его. Не обещал. Не выносил из дома дольше, чем на время службы.

Новая метка проступила осенью, на свободной бусине, в ночь, число которой я помнил.

Я смотрел на неё в тысячный раз. Мелкий знак, тёмный, будто тушь под стеклом. Вещью, которой никто не пользовался, воспользовались. Где-то ходил человек, вернувшийся из смерти по праву моего рода, и я не знал, кто он, и не знал ничего похожего на путь к ответу.

Рабочая версия у меня была одна. Чужая рука дотянулась до родовой реликвии, и я искал вторжение в род среди врагов, как искал бы любую кражу. Поиск упирался в стену. Для человека моей службы это состояние имеет название. Нераскрытое дело.

Я закрыл ящик.

Ночь я помнил и без записей. Дурацкий провинциальный бал, на котором мне предложили невесту, будто тёплую воду с дороги.

Мне тридцать девять лет, из них двадцать я в гоне раз в два года, и я знаю про это всё, что можно знать.

Буря не выбирает. Ей нужно тело, но почти любое для неё как мелкая вода. Не принимает, не гасит, и худо обоим. Обычно снятие тянется неделю. Женщина потом месяц отлёживается, дракон до следующего раза ходит пустым и злым. Старики рода говорили, что бывает иначе. Что одно тело на тысячи подходит по-настоящему, и с таким буря уходит за ночь, как молния в хорошую землю. Для меня это были сказки про золотые жилы.

Но с ней гон и правда прошел за одну ночь.

Я проснулся до рассвета пустым и тихим, каким не был двадцать лет, и первое, что я почувствовал, было не облегчение. Было желание остаться. Рядом лежала чужая невеста, проданная мне на ночь будущей свекровью за чешую. Тело как тело, девочка с закушенными губами, и мне хотелось остаться с ней в этой комнате, и это было настолько недопустимо, что я оделся за две минуты.