Подари мне второй шанс (СИ), стр. 19

— Ты к Арджентам ездил? — спросила я невинно. — Как там Селестина, я соскучилась.

— Они никого не принимают. — Он стянул перчатки и бросил их на столик мимо подноса. — Бинейла нездорова. Весной все нездоровы.

Он ушёл наверх через две ступени, а я стояла и смотрела на упавшие перчатки.

Не принимают. Люциан, старый паук, отползал от горящей паутины и рубил нити. И первой нитью, которую он перерубил, оказался дом Эшфордов, верный, удобный, столько лет кормивший его железом. Мне бы радоваться, а мне стало холодно. Потому что человек, который рубит нити так быстро, дела против моего отца может и ускорить. Или переписать под новую расстановку.

А от отца, как назло, третий день не было писем. Дороги, говорила я себе. Распутица, почта стоит, мосты поднялись вместе с рекой. Я повторяла это на ночь, как молитву, и молитва помогала до первого тёмного часа, а дальше начиналось у меня в голове такое, что лучше бы уж схватки.

Об этом я думала вечером, лёжа без сна, и додумать не успела.

Первая волна пришла незаметно, я приняла её за обычное нытьё поясницы. Вторая согнула меня на кровати. Третью я встретила уже стоя, держась за столбик, и между ними прошло меньше, чем положено, это я помнила телом с прошлого раза.

Я дёрнула шнур звонка и сказала прибежавшей горничной три слова, которых ждал весь дом.

— Началось. Будите всех.

Дальше время сломалось и пошло кусками.

Кусок первый. Корнелия в дверях, в шали поверх ночного, отдаёт распоряжения голосом полкового командира, и весь дом бежит выполнять. Кусок второй. Брандт, приехавший будто бы через минуту, с закатанными рукавами, руки у него холодные и уверенные. Ещё кусок. Горячая вода, чистое полотно, закрытые ставни, свечи, и мне велят дышать, будто я делаю что-то другое.

Боль накатывала и отпускала, накатывала и не отпускала. Я держалась за скрученное полотенце и в какой-то из накатов, между потолком и подушкой, поймала себя на том, что не боюсь. В прошлый раз я умирала от страха. В этот раз бояться было некогда. Я работала. Мы работали вдвоём, он и я, как работали весь этот год, молча и заодно.

— Головка, — сказал Брандт. — Ну, милая. Ещё раз.

Я собрала всё, что во мне оставалось, и мир порвался пополам.

И затем раздался крик.

Он был возмущённый, голосистый, на весь дом, и от первого же его звука у меня побежали мурашки. Я так давно не слышала этого крика. Я умерла, не дослушав его, и вот он вернулся и орал, орал, орал.

— Мальчик, — сказал Брандт. — Воин. Поздравляю, леди Эшфорд.

Мне положили его на грудь, тёплого, мокрого, тяжёлого. Тёмный слипшийся пух на макушке. Сморщенное красное личико, распахнутый в крике рот, а потом крик стих, и он открыл глаза, мутные, тёмные, ничего ещё не видящие.

— Ну здравствуй, — сказала я.

Голос у меня не сорвался. Слёзы текли сами, я им не мешала, они никому не мешали тоже, на родильной постели плачут все, и никто не спрашивает, от чего именно.

Здравствуй, Тео. Это я. Вот мы и снова вместе мой солнечный мальчик.

Он завозился, поворочал головой, и крохотная рука выпросталась из пелёнки. Я тронула пальцем тёплую ладошку, и пальчики сомкнулись вокруг сами.

Телу этому не было и часа. Оно ничего ещё не умело и хватало всё, что касалось ладони, любой палец, хоть мой, хоть Брандта. Я знала это. Я всё это знала и всё равно сидела не дыша, потому что помнила, что будет дальше. Через полгода эта рука начнёт ловить меня уже нарочно. За палец, за подбородок, за дедову руку, за всё, до чего дотянется.

Я закрыла глаза. Вот теперь всё, как надо. Дальше можно было воевать.

В город, к почтовой станции, в ту же ночь ускакал верховой с письмом для наместника. Я потребовала этого, не вставая с подушек, и Корнелия, сама уже писавшая кому-то поздравительное, распорядилась немедленно. Дед должен знать первым, тут мы с ней сошлись, каждая по своим соображениям.

Меня обмыли, перестелили, укутали. Тео, вымытого и спелёнатого, унесли показывать, и из-за дверей доносилось воркование прислуги и голос Дэмиана, непривычно тихий. Первым ко мне зашёл он.

Остановился в шаге от кровати, посмотрел на свёрток у меня на руках, и лицо у него сделалось непривычное, гладкое. Он протянул руку и тронул пальцем крохотный кулак. Кулак разжался во сне.

Он просидел на краю кровати четверть часа и всё смотрел. О пристани, о коменданте, о молчащих Арджентах в эти четверть часа в комнате он и не помнил, я видела. Потом Тео завозился, Дэмиан осторожно встал и у двери обернулся.

— Спасибо, Амалия. Я твой должник.

Запомню, милый. Ты даже не представляешь, какой длинный у меня к тебе счёт и как мало его покрывает твоё спасибо.

Потом дверь открылась, и вошла Корнелия. Дошла до моей кровати, села рядом, посмотрела на спящее личико долгим взглядом.

— Наконец-то, — прошептала она. — В этом доме снова будет детский смех.

Она поправила уголок пелёнки, наклонилась к внуку и сказала ему тихо и нежно, в самое ушко:

— Добро пожаловать домой, Теодор Эшфорд.

Глава 13

Отец приехал на девятый день.

Я услышала его ещё с лестницы. Он гудел в холле, распекал кучера, здоровался с Корнелией, и голос у него был такой, что в детской звякнули подвески на лампе. Потом он поднялся к нам, увидел свёрток у меня на руках и остановился в дверях, будто налетел на невидимую стену.

— Ну, — выдохнул он. — Ну.

С этим словарным запасом он подошёл, сел рядом и долго смотрел. Тео спал, причмокивая. Отец наклонился, понюхал его макушку, что-то у него в лице неуловимо изменилось. Разгладилось.

— Вейловская порода, — постановил он. — Лоб наш. Горласт?

— На весь дом, отец.

— Наш.

Он осторожно, с обеих сторон, будто поднимал полный до краёв котелок, взял внука на руки. Тео завозился, не просыпаясь, выпростал кулачок, и отец подставил ему палец, по-стариковски уверенно, будто делал это всю жизнь. Кулачок сомкнулся.

— Всё, — шёпотом сказал отец. — Попался дед.

Он просидел так до самого обеда. У него затекла спина, я видела, как он украдкой поводит плечами, но пальца не отнимал. На зов Корнелии к столу он ответил, что обедать будет здесь, если хозяйка не прогонит. И хозяйка не прогнала, и обед несли в детскую на подносах.

С отцом приехала Фелма.

Она влетела следом за подносами, зарёванная ещё с порога, всплеснула руками и запричитала над Тео так, что он проснулся и заорал, а Фелма заревела в голос уже от счастья. Они орали дуэтом, пока я не отобрала у неё платок и не сунула ей ребёнка. Тео немедленно замолчал и уставился на неё.

— Хозяин ты мой маленький, — прошептала Фелма. — Красавец ты мой.

Она пробыла у нас три дня, и три дня в детской пахло домом. Настоящим, отцовским, тем, где меня любили просто так. Фелма перестирала всё, что было перестирано до неё, перегладила, перепеленала по-своему и вполголоса переругалась со здешней нянькой о способах свивания. Няньку было жаль. Фелму было не остановить.

А на третий вечер отец позвал меня пройтись по саду.

Весна стояла тёплая, сырая. Мы шли по дорожке, гравий хлюпал, и отец молчал половину круга, а на второй половине заговорил, глядя перед собой.

— Про пристань слышала?

— Слышала, отец. У нас только об этом и шепчутся.

— Шепчутся. — Он хмыкнул. — Дело серьёзное, Ами. Я таких дел не видел лет двадцать. Комендант землю носом роет, запросы шлёт пачками. У меня из канцелярии затребовали таможенные реестры за пять лет. За пять! Понимаешь, что это значит?

— Что ищут давно и глубоко.

— Что ищут цепь. — Отец остановился. — Железо кто-то возил годами, через весовщиков. Такое не возят без крыши. Найдут крышу, полетят головы, и хорошо, если только те, что виноваты. В такие дела ветром затягивает и невиновных.

Он повернулся ко мне, и лицо у него было суровое.

— Мужу своему скажи. Пусть дела ведёт чисто, пусть каждую сделку по три раза проверяет, с кем торгует, у кого покупает. Время такое, что за чужой грех спросят с того, кто ближе стоял. Эшфорды дом заметный. По заметным бьют первыми.