Развод. Отринутая истинная генерала-дракона (СИ), стр. 21

Решимость возвращается, уже не холодная и мстительная, а твердая, как сталь.

Я снимаю кольцо, рассматриваю его, сжимаю в ладони. Оно теплое, живое. А потом снова надеваю на палец, и оно льнет к коже, как родное. Как часть меня.

Я иду в библиотеку. За документами. Хватит прятаться.

Поздний вечер. Коридор пуст, лишь редкие факелы отбрасывают на стены пляшущие тени. Дверь в библиотеку Лиран не заперта. Я толкаю ее, и она беззвучно поддается.

Внутри темно. Я зажигаю свечу, и ее слабое пламя выхватывает из мрака бесконечные ряды стеллажей.

Я быстро нахожу тайник, достаю папку с компроматом на Кейрана. Теперь нужно передать ее Рагнару. Анонимно. Но как?

Через Элару. Испуганная, но верная служанка. Она отказалась шпионить за мной, выбрала меня. Возможно, она поможет.

Я прячу папку под складками платья.

План созревает, простой и рискованный.

Я заверну документы в обычный пергамент без печатей. И попрошу Элару незаметно оставить сверток у дверей кабинета Рагнара во время смены караула.

Да. Так я и сделаю.

И в этот момент из-за стеллажа, из самой густой тени, выходит фигура, заставляя меня вздрогнуть и выдохнуть от облегчения, что я успела спрятать документы.

— Госпожа, я уже заждался вас, — голос Фенриса, тихий и шипящий, заставляет кровь застыть в жилах. — Но я рад, что вы не забыли и пришли. Итак, приступим к ритуалу.

Глава 28

Я застываю на пороге, как мышь, застигнутая змеей. Папка с компроматом на Кейрана, спрятанная под складками платья, кажется раскаленным клеймом.

Фенрис выходит в центр библиотеки, в круг света от одинокой свечи. На полу, уже разложены ритуальные принадлежности. Я вижу знакомый по омерзительному амулету пористый костяной кинжал, чашу из черного обсидиана и горстку каких-то сероватых, дурно пахнущих семян.

Воздух в библиотеке, еще недавно пахнувший лишь старой кожей и пергаментом, теперь пропитан сладковатым, тошнотворным душком тления.

Ритуал.

Слово падает в оглушительную тишину моего сознания, как камень в бездонный колодец.

Я совершенно не представляю, что делать.

Каждое движение Лиран, каждое слово, каждый жест во время ее темных обрядов должно быть были отточены годами. Любая ошибка, любая неточность, и этот фанатик поймет, что перед ним самозванка.

И что он тогда сделает? Со мной? С ребенком?

Паника ледяной змеей скользит по позвоночнику, но я заставляю себя шагнуть в круг света.

Я больше не слабая, бесправная Айлин. Я — леди Лиран. Я должна играть эту роль до конца.

— Ты становишься все нетерпеливее, Фенрис, — цежу я, вкладывая в голос всю холодную надменность, на какую способна. — Я думала, я ясно дала понять, что мое состояние требует покоя.

Фенрис склоняет голову, и его темные, спутанные волосы падают на лицо, скрывая взгляд.

— Голод Пожирателя не ждет, госпожа, — его голос тих, почти подобострастен, но в нем слышны стальные нотки. — Он слабеет без подпитки. Вы же не хотите, чтобы он родился неполноценным?

Пожиратель?

Он называет то, что растет внутри меня, чудовищным именем с такой будничной легкостью, что у меня внутри все холодеет. Я инстинктивно кладу руку на живот. Там тихо. Мой маленький, невинный заложник.

— Я помню о своем долге, — отрезаю я, заставляя себя подойти ближе к дьявольскому алтарю на полу.

Я должна тянуть время. Выведать детали. Заставить его самого выдать все секреты.

— Нам нужно действовать решительнее, госпожа, — тянет Фенрис. — Время уходит, его нельзя упускать. Последователи ждут знака. А вы… вы проводите слишком мало времени в покоях генерала. Это вызывает вопросы. Вы должны быть рядом с ним, влиять на него, а не прятаться в библиотеках.

Я останавливаюсь у края начерченного мелом круга, изображая задумчивость.

— Напомни мне порядок, — бросаю я как бы невзначай. — После… инцидента на площади моя концентрация не та, что прежде.

Он поднимает на меня глаза, и в черной, бездонной пустоте на мгновение вспыхивает искра. Не удивление, а подозрение.

— Порядок не менялся веками, госпожа, — его голос становится еще тише, еще опаснее.

Он берет с пола костяной кинжал и протягивает его мне рукоятью вперед.

— Как всегда. Ваша кровь, чтобы пробудить семена. Ваша воля, чтобы направить их силу.

Моя кровь.

От одной мысли об этом к горлу подкатывает тошнота. Я не могу. Я не прикоснусь к омерзительному оружию, не стану проливать кровь для темного обряда. Материнский инстинкт вопит от ужаса.

Но я не могу и отказаться.

Пальцы дрожат, когда я беру у него кинжал. Он холодный, как смерть, и легкий, как сухой лист. Я смотрю на свою ладонь — бледную, с длинными, идеальными ногтями. Рука Лиран. Теперь это моя рука, мое тело… И моя кровь!

— Начните с южного знака, как всегда, — тихо подсказывает Фенрис, и в его голосе уже нет подобострастия. Только холодное, выжидающее наблюдение.

Я смотрю на пол. На сложную вязь рун, образующих круг.

Южный знак. Какой из них южный? Они все одинаковые, все чужие, все дышат тьмой.

Я замираю, и секундная задержка длится вечность. Я чувствую взгляд Фенриса на себе, цепкий, изучающий, как у энтомолога, разглядывающего под стеклом незнакомое насекомое.

Он знает. Он все понял.

— Госпожа… — его шепот подобен шелесту сухих листьев. — Вы забыли основы?

Ловушка захлопнулась.

Я должна что-то сказать. Что-то, что объяснит мою чудовищную оплошность. Что-то, во что он поверит.

Я резко поднимаю голову, и в моих глазах, я надеюсь, отражается не паника, а праведный гнев.

— Я ничего не забыла, Фенрис! — мой голос срывается на крик, и кинжал в моей руке дрожит. — Я… я просто не могу.

Я делаю шаг назад, прижимая свободную руку к виску, изображая приступ внезапной боли.

— Голова… она раскалывается. С того самого дня. С казни. Я потеряла сознание, помнишь? Ударилась. Целители говорят, это пройдет, но… память… она играет со мной злые шутки.

Я смотрю на него сквозь пальцы, пытаясь прочесть хоть что-то на его непроницаемом лице.

— И генерал… — добавляю я, вкладывая в голос горечь и обиду. — Его скорбь. Она заразительна. Она ослабляет меня, мешает сосредоточиться на великой цели. Его горе заразило меня своей слабостью.

Я бью в самую больную точку. В его ненависть к Рагнару. В его фанатичную веру в то, что любые человеческие чувства — это скверна.

И это срабатывает.

Выражение его лица меняется. Подозрение уступает место смеси брезгливости и… жалости. Жалости к своей богине, которая оказалась осквернена прикосновением смертной слабости.

— Мы должны это исправить, — его голос снова становится ревностным, пророческим. — Ваша сила должна вернуться. Я найду способ очистить вас от его влияния.

Он забирает у меня из рук кинжал, и я с облегчением выдыхаю.

— Но ритуал… — он смотрит на семена на полу. — Он необходим. Позвольте мне. Я проведу его сам. Лишь коснитесь чаши, дайте свое благословение.

Он опускается на колени, зажигает семена, и они начинают тлеть, испуская тошнотворно-сладкий дым. Он что-то шепчет на мертвом языке, и дым начинает клубиться, собираясь в плотное, вибрирующее облако над чашей.

Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах горит безумный огонь.

— Вашу руку, госпожа.

Я не хочу. Мое тело кричит от ужаса. Но я заставляю себя протянуть руку, коснуться холодного края обсидиановой чаши.

В тот же миг облако дыма срывается с места и змеей обвивается вокруг моего живота. Я чувствую ледяное, проникающее прикосновение, и плод внутри меня отвечает паническим, отчаянным толчком.

Я чувствую боль. Не физическую, а глубинную, душевную. Словно что-то чужое, грязное пытается прорваться к моему ребенку, осквернить его.

Я с криком отдергиваю руку.

Дым рассеивается, ритуал прерван.

Фенрис смотрит на меня, и в его взгляде больше нет ни жалости, ни веры. Только холодный, острый, как лезвие, расчет.