Развод. Отринутая истинная генерала-дракона (СИ), стр. 20

Значит, Рагнар… он не отец. Одна-единственная ночь, о которой говорила Элара… Может, и правда, это было всего один раз. И Лиран не смогла забеременеть.

Но как она смогла всех обмануть? Все становится на свои места, если Кейран, действительно, брат Рагнара.

Но мой муж все равно предал. Переспал с ней.

И от этого все еще невыносимо больно. Сердце разрывается на части.

Мои горькое разочарование в Рагнаре смешивается с жалостью, с отголосками былой любви.

Я хотела видеть его униженным, но сегодняшнее заседание… оно принесло не удовлетворение, а тупую, ноющую боль. И этот человек передо мной… он мне отвратителен.

Как я могу носить его дитя? Как я могу принять новую, уродливую правду?

— Что с тобой, Лиран? — Кейран хмурится, видя мое застывшее лицо. — Ты молчишь. Это из-за него? Из-за Рагнара? Ты же знаешь, я сделаю все ради тебя. Ради нас.

Он снова пытается меня поцеловать, но я отворачиваю голову.

— Не трогай меня.

— Что происходит? — он отшатывается, и в его голосе звучит неподдельное удивление, смешанное с обидой.

Я кладу руку на живот. Там, внутри, тихо. Я уже привыкла думать, что ношу дитя Рагнара. Привыкла к этой смеси ненависти и странной, извращенной гордости. А теперь… теперь там плод этого интригана? Предателя лорда Кейрана?

— Мы быстренько, — его шепот становится вкрадчивым, похотливым, и он дрожит от возбуждения. — Я так скучал, моя маленькая. Сейчас войду и сразу кончу.

Его рука задирает мое платье, скользит под подол. Холодные пальцы касаются кожи бедра, а вторая рука уже тянется к застежке на его штанах, ослабляет ремень и приспускает их, а меня пронзает волна ледяного омерзения.

Нет.

Нет!

Ярость, которую я так долго сдерживала, ярость Айлин, сливается с холодной, чужой силой Лиран. Она поднимается изнутри, требуя выхода.

— Я сказала, — цежу я сквозь зубы, и мой голос становится низким, вибрирующим, — не трогай. Меня.

Я не бью его. Я просто упираюсь ему ладонью в грудь.

Воздух вокруг моей руки на миг чернеет. Из пальцев срывается волна могильного холода, отталкивает лорда, а потом бьет его точно между ног по его сраму, который едва прикрывает рубашка.

Это не физический удар. Это нечто худшее. Это прикосновение самой смерти.

Пускай у тебя больше никогда не получится! Ни с одной женщиной!

Кейран отлетает назад, словно его ударило невидимой стеной. Он врезается спиной в противоположную колонну беседки и сползает на землю, скрючившись от боли и кашляя.

Я стою, тяжело дыша, и смотрю на свои руки. На пальцы, от которых все еще исходит едва заметная черная дымка.

Я сделала это. Я впервые осознанно использовала тьму Лиран. И мне не страшно. Мне… хорошо.

Я подхожу к лорду, все еще корчащемуся на земле, и, не говоря ни слова, перешагиваю через него, как через мусор. Я иду прочь из проклятой беседки, и спиной чувствую его взгляд, полный не страха, а безумного, голодного восхищения.

Он выплевывает кровь на гравий и хрипит мне в след:

— Что с тобой, любимая? Гормоны? Впрочем, такая ты мне тоже нравишься, ведьма моя стервозная.

Глава 27

Я возвращаюсь в свои покои, и каждый шаг по дворцовым коридорам, словно шаг по битому стеклу. Внутри все кровоточит.

Я запираю замок, прислоняюсь спиной к холодной двери и сползаю на пол, позволяю себе просто дышать. Рваными, судорожными вдохами.

Меня трясет.

Не от холода.

От омерзения, которое липкой пленкой покрыло кожу, забилось под ногти.

Его поцелуй, был словно кляп, его прикосновения грязь. А его слова… они до сих пор звенят в ушах.

Наш ребенок.

Слово бьется в черепе, как обезумевшая птица.

Ребенок Кейрана!

А не моего мужа!

Я прижимаю ладони к животу, и под ними чувствуется лишь тишина. Ледяная, оглушительная тишина, в которой тонет мой мир.

Я хотела видеть мужа униженным, растоптанным, но не думала, что правда окажется такой уродливой.

Значит, он не отец.

Значит, та туманная, грязная ночь, о которой говорила Элара, была всего лишь… одной ночью.

Значит между ними не было страсти, не было романа за моей спиной, который я рисовала в своем воображении, подпитывая ненависть.

Был лишь долг. Пустой, механический, омерзительный долг.

Облегчение, которое я чувствую, горькое, как яд. Он не изменял мне сердцем.

Но он все равно переспал с ней. Все равно позволил этому случиться. Все равно пришел ко мне после, с запахом чужих духов на коже, и смотрел мне в глаза, пряча во взгляде ложь.

Он не доверился мне. Не пришел и не рассказал правду. Ни перед тем, как собрался исполнить свой долг перед Империей, ни после…

Он просто решил все за меня.

И эта боль от разрушенного доверия никуда не делась. Она все еще здесь, ноет под ребрами тупым, раскаленным гвоздем.

А ребенок…

Что теперь с ним?

Плод интригана Кейрана, этого предателя. Как я могу носить его дитя?

Все смешалось.

Жалость к Рагнару, которого использовали так же, как и меня.

Отвращение к Кейрану.

И панический, животный страх за того, кто растет внутри.

Мать не та, кто зачала. А та, кто выносила и родила.

Я вспоминаю пять лет бесплодных надежд. Каждый месяц одно и то же: ожидание, молитвы, а затем снова женские дни и кровь, и тихие, душащие слезы в подушку, чтобы Рагнар не слышал.

Я, последняя из рода, который героически сдерживал прорыв Печати на Севере, мечтала лишь об одном — о своей собственной семье. О маленьких теплых ручках, о детском смехе в пустых коридорах.

И вот, у меня будет ребенок. Но какой ценой?

Я хочу помочь Рагнару.

Он — единственная сила в этом змеином гнезде, способная противостоять и Кейрану, и той тьме, о которой говорил Фенрис. Если падет Рагнар, падет все. И я вместе с ним. И мой нерожденный ребенок.

Я не могу рассказать ему правду о себе. О том, что это я в теле Лиран. Не сейчас. Он не поверит.

Он увидит лишь ведьму, которая пытается манипулировать им.

А что он подумает о том, что ребенок не его? Даже страшно вообразить…

Я должна действовать анонимно. Подбросить ему те документы с компроматом из библиотеки. Разоблачить Кейрана.

Я сижу на полу, и одиночество давит на плечи тяжелее гор. Я одна против всего мира. В чужом теле, с чужим ребенком, окруженная чудовищами.

И в этот миг кольцо на моем пальце теплеет.

Не обжигает, не давит. А именно теплеет, словно кто-то живой и добрый осторожно коснулся моей руки.

Я поднимаю ладонь, смотрю на фамильный артефакт Аматерас. Золотой дракон, кусающий свой хвост, кажется, на мгновение оживает.

И я вижу не глазами, а сознанием.

Картины, обрывочные, как осколки разбитого зеркала.

Передо мной возникает лицо женщины с волосами цвета лунного серебра и золотыми глазами, как у Рагнара. Она смеется, и ее смех похож на перезвон колокольчиков.

Я видела это лицо. В семейной галерее замка. На огромном, потемневшем от времени портрете, перед которым всегда стоят свежие белые лилии.

Это покойная Императрица Серафина.

Лицо в моем сознании гаснет, и вместо него всплывает новая картина: сад, залитый солнцем, чаша с вином, в которую незаметно падает капля тьмы. И снова лицо Императрицы, которое теперь искажается болью. Я слышу ее предсмертный крик.

Что ей нужно от меня? Осудить? Проклясть за то, я ношу дитя предателя?

Но вместо осуждения в голове звучит тихий, ясный шепот, сотканный не из звуков, а из чистого света:

— Я с тобой.

Всего три слова. Но они рушат плотину, которую я так долго строила вокруг своего сердца.

Слезы, горячие и горькие, наконец прорываются наружу. Я плачу, уткнувшись лицом в колени, и это слезы не отчаяния, а облегчения.

Я не одна.

Неужели в кольце спрятаны воспоминания Императрицы? Или может частичка её души?

Мысль, хрупкая и сияющая, становится моим новым якорем. Я поднимаюсь с пола, вытираю слезы.