Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ), стр. 81

Я смотрела ему в лицо. Ледяной металл его воли наполнял меня целиком, остужая и проясняя разум. Синие глаза были так близко, что я видела в них собственное светящееся отражение. Его дыхание касалось моего лица. А его сила, делавшая меня почти неуязвимой и закрывавшая почти от всего на свете, наполняла эр-лливи до краев.

— Это большая ответственность, — шепнула я. — Ты правда так мне доверяешь?

— Да, — кивнул Син. — Не больше, чем ты можешь взять на себя, моя светлая лисичка. Великая светлая целительница, — добавил он нежно. — Если кому и делать выбор, то тебе.

«Вот он, здесь, твоя судьба, — услышала я разливающиеся вокруг почти ласковые голоса не готовых отпустить меня с’ааров. — Он останется с тобой. Вы будете счастливы. Мы уйдем, нам не выстоять против вашей общей силы, твоей воли, что закроет Источник и лишит нас входа. Нет смысла биться. Мы отступаем, попроси его пощадить нас, Теа Енкхтаиван».

— Тогда спасай их, — выдохнула я, не давая тварям убедить меня в нереальности происходящего или навязать решение. Вера Сина в меня обернулась моей собственной силой. — Я справлюсь. Спасибо, что защищаешь меня.

Син улыбнулся — по-настоящему, открыто, как не улыбался мне никогда. Даже взгляд его засветился радостью, сдержанной, но оттого не менее невозможной на его обычно таком холодном лице. Я знала, о чем он думает: он был счастлив, что я вернулась. А еще Син видел меня такой, какой не надеялся увидеть: сильной, ясной, своей, свободной и способной на все. И когда он на миг коснулся губами моего лба, будто мы находились не посреди чудовищного Храма, я позволила себе прикрыть на мгновение глаза…

А когда открыла их, он уже помогал Уле и остальным, как я и просила его — а пространство Храма рвалось вокруг него на части.

И я повернулась к столбу Света.

Осталось не так много.

Я двинулась к сиянию, не боясь более ничего.

.

— Они питаются не светом! — где-то вдалеке, срывая голос, кричал Очир. — А тем, что люди отдают свою волю ради великой цели! Находят единственно правильный путь, отказываясь решать дальше! Худшим, что есть в светлых, понимаешь? Этот путь, любой другой, любой выбор и любое решение — не повод лишиться воли навсегда! Ты поняла? Ты меня слышишь? Теара!

— Слышу, — обернулась я к нему. — Понимаю. Правда. Но кто-то же должен это прекратить. Пусть это буду я.

«Ты — мое дитя, — по-прежнему шептал сверху с’аар. — Я хочу предсказать тебе то, чего ты пока не знаешь. Ваша любовь приведет к расцвету Альвиара. Ты достаточно сильна, чтобы направлять Источник, а он уже связан с твоей волей. Афира создала его когда-то, и вот ее кровь течет в тебе. Используй с умом».

— Я вижу, что он говорит с тобой! Не слушай! Они дурили нас с самого начала! — продолжал Очир с отчаянием. — Так они обманули Теа на самом деле, так обманули отца! Поддаться и заключить сделку — лишь ширма, как и ритуалы, как и все остальное. Они были куда умнее нас! Теара! Все эти искушения — лишь маска, чтобы скрыть суть! Не слушай, иначе они заберут себе Источник!

— Не слушаю, — сказала я вслух и закрыла глаза.

С нашего рода это началось — им и закончится. Не только Свет защищал меня — я всей кожей ощущала дыхание Сина, его силу, его любовь, его готовность встать на мою сторону. За таким щитом я казалась себе неуязвимой.

И шагнула в столб Света.

.

Стало невероятно тихо.

Пропал Храм, с’аары, люди, чащи, камни, символы. Даже верх и низ, тяжесть тела, расстояние. Остались лишь свет и тишина — такая плотная, что в ней, казалось, можно было захлебнуться.

И свет этот рождался из моих рук. Так я подумала поначалу, но его было так много, что самих рук я не видела. А потом поняла, что не осталось ничего: ни рук, ни ног, ни груди, ни лица, ни даже дыхания. Только концентрированная сила, вывернутая наружу изнутри меня и через меня.

Бьющая сквозь треснувший сосуд. Более не сдерживаемая, не организованная, беспощадная, как огонь, вырвавшийся из печи и уже не различающий, что ему жечь. Я увидела все: каждую расширяющуюся трещину этого истлевавшего задолго до прихода Теа сосуда, каждый уже обращающийся в пыль осколок, каждую грань распада формы, которую я могла бы подхватить, дав новую.

Себя.

— Я — единственное целое здесь, — проговорила я, хотя не знала, существует ли в этом пространстве звук. — Так вот, о каком выборе говорил Ингард. Собирать — или дать этому распасться.

— И что ты будешь делать? — спросил меня голос Теа.

Тот самый голос, который я так хорошо помнила по разговору с с’ааром. Только теперь ее рядом не было — а может, и голоса не было тоже. В этом месте нельзя было быть уверенной ни в чем.

— Кто ты? — спросила я пустоту.

— Меня нет, — отозвалась Теа. — Я — с’аар. Я — Источник. Я — настоящая Афира. Или я — это ты. Как тебе угодно.

— Я могу это? — зачем-то продолжила я странный разговор. — Пожертвовать собой ради мира? Стать тем, кто удержит потоки и не даст проникать в мир ни с’аарам, ни кому другому? Эта сила сейчас в моих руках. И разве я, прошедшая все, не достаточно смиренна, чтобы не пользоваться ею для ублажения собственного эго? Я могла бы сделать Альвиар лучше. Шаг за шагом. Не дать Свету пропасть в пустоте.

— Могла бы.

— Тогда почему просто не делаю этого?

Моя собеседница некоторое время молчала, и это молчание содержало в себе все ответы разом: и согласие на жертву, и согласие на мое возвышение, и отрицание и того, и другого. Наконец она заговорила:

— Ты знаешь, что сказал бы с’аар. — Голос ее изменился, стал тише, почти ласковым, вкрадчивым, как будто не убеждал, а позволял мне самой прийти к правильной мысли: — «Не сделаешь этого сейчас — и Свет, способный изменить мир, просто рассеется, как дым. Думаешь, мир станет чище без места, где можно начать новую жизнь? Без безусловного прощения? Без второго шанса? Без исцеления даже самых страдающих душ? Гарантированного и эффективного облегчения боли? Что ты хочешь оставить ему взамен? Агрессию, войны? — Пауза была тяжелой. Но вот она продолжила, тем же мягким тоном: — Рассеивание великой мощи — потеря. Твой отец знал это. Что мощь не должна быть только в руках темных. Он отдал жизнь за изменения. А ты вновь приводишь мир к этому. И кто, кроме тебя, сможет принять на себя такую ответственность? Только ты. Ты знаешь, как правильно. Альвиару повезло. Я горжусь тобой, и твой отец гордится тобой».

— Я не стала бы слушать с’аара, — сказала я неуверенно.

Последовала пауза, словно незримое существо решало, продолжать ли.

— Ты знаешь, что сказал бы твой брат, — заметило оно, и голос вновь поменялся, стал теплее и ниже, приобрел знакомые родные интонации: — «Не тебе решать за других, Теара. Но кто-то должен справляться с темнотой. Пожалуйста, только не думай, что мир можно исцелить щелчком пальцев. Простой, но масштабный ответ — всегда иллюзия и оправдывающее упрощение. Какой бы силой мы ни обладали, мы не сумеем перекроить все. Остается спасти тех, кого мы можем — и стольких, сколько удастся».

— Ты берешь эти слова из моей головы?

— Может быть, — последовал ответ.

— А что сказал бы Син? — к собственному удивлению спросила я, уже заранее зная ответ, но почему-то желая услышать его.

— Он уже сказал, — ровно ответила моя собеседница. И голос зазвенел низким металлом, так похоже на него, что прошило холодом: — «Не больше ответственности, чем ты можешь взять на себя, моя светлая лисичка. Великая светлая целительница, моя сильная госпожа Света, если кому и делать выбор, то тебе».

— А Ингард? — прошептала я.

И тут же тревога кольнула меня так резко, будто имя его само по себе было открытой раной.

— «Пожертвовать жизнью ради тебя — это правильно. Я знал это с самого начала. Не жалей меня. Это мой выбор, и я знаю ему цену. Я здесь, чтобы ты приняла решение самостоятельно. А ты… ты изменишь мир, я верю в тебя», — прошелестел голос.

И вот тут во мне что-то оборвалось, как живая, кровоточащая нить. И только после этого наступила настоящая тишина.