Волчий клан 3 (СИ), стр. 43

Батыр, увидев это, поднял указательный палец вверх и изрек:

— Тарид всегда свободен, как перекати-поле. Только так он чувствует шепот мироздания.

Рядом фыркнула Влада.

Мы поспешно сняли лагерь и отправились в путь.

Игорь ехал рядом с Владой, и хотя они не разговаривали и держали некоторую дистанцию, всё было ясно любому, у кого есть глаза.

Никто ничего не сказал насчет них, и это молчание было куда красноречивее любых сплетен.

Магичка-баронесса из столичного рода и капитан, у которого за душой потный мундир, клинок да сгоревшая усадьба. В таких случаях не говорят о сватовстве — в светском обществе говорят «связь» и понижают голос.

Но сейчас все помалкивали, даже Рюмин, который мог брякнуть что угодно (тарид же, что с него взять…). Дело житейское: пустошь, опасности, ночь — романтика, кладущая на светские правила!

Мне бы порадоваться за брата.

Вот только чуйка у меня скребла и скребла как надоедливая мышь под половицей.

К полудню пейзаж изменился окончательно.

Барханы измельчали и разошлись, из-под песка полезли сланцевые гряды — черные, серые, а порой и зеленоватые, слоистые, растрескавшиеся, торчащие косыми пластами. Идти стало легче: верблюды больше не проваливались, копыта твердо стучали по камню.

Немногочисленная до этой поры зелень теперь и вовсе пропала. Ни травинки, ни колючки — только ноздреватая твердая земля, изъеденная ветром. Я нахмурился, заметив, что местами солнце поблескивает на странных вкраплениях.

— Что за хрень? — остановил я верблюда у одного из таких блестящих сгустков.

— Стекло, ваше благородие, — с готовностью блеснул знанием Терехов. — Если песок нагреть до высокой температуры, то он превращается в стекло. Забавно, да?

— Змии?

Он кивнул.

— Верно мыслите. В былые времена тут была жаркая битва.

Третьяк ехал на своем верблюде и после починки заметно повеселел. Ну, насколько может повеселеть глиняная кукла со сросшимися трещинами и обрубком вместо левой руки. Речь у него стала глаже, паузы короче, и заклинивало его теперь редко.

Я подъехал ближе.

— Третьяк, расскажи мне про Аскольда.

— Что рассказать про господина Аскольда?

— Всё расскажи. Какой он.

Третьяк повернул ко мне гладкую голову. В глазницах замерцали сиреневые огоньки — видимо, у него это означало раздумье.

— Господин умный и сильный, — сказал он наконец. — Господин много учится. Господин говорит с землей, и земля слушает.

— Маг Земли, ясен пень.

— Нет-нет, — сказал Третьяк. — Не так. Господин говорит не с землей. Господин говорит с теми, кто в земле.

Терехов, выбившийся вперед, обернулся так резко, что чуть не выронил подзорную трубу, которой крутил во все стороны, словно впередсмотрящий на корабле.

— С кем — с теми? — спросил я.

— С теми, кто дремлет внизу, — ответил Третьяк ровно и буднично, как о починке телеги. — Господин говорил — они старые. Но помнят. Однажды что-то шевелилось, три ночи шевелилось, люди не спали. Господин спустился в яму и говорил вниз, прямо в камень. Долго. Потом оно замолчало и больше не шевелилось.

Стало тихо, только копыта цокали по сланцу.

Терехов взволнованно засопел в прокуренный пучок усов. Рюмин выпрямился в седле и очень медленно вынул изо рта мундштук.

— Это то, о чем я думаю? — спросил Игорь.

— Если ты думаешь о спящих змиях, то да, — отозвался Рюмин. — Видать остался кто-то живой.

— Это, — хрипло сказал Терехов, — это, господа… позвольте. Но это же нонсенс!

— Змиевластие, — надменно проговорила Влада и замолчала, словно это всё объясняло.

— Родовой дар Каменских! — Терехов замахал руками, чуть не свалившись с верблюда. — Древнее умение, утраченное, как считалось, еще в Героический век! Каменские в старину повелевали змиями, оттого и герб… Но это же легенда! Это в хрониках, в былинах, в детских сказках! Последнее достоверное упоминание — восьмой век, и то с оговорками…

— Что тут удивительного? — пожал узкими плечами Рюмин. — Род живет, а с ним и дар.

Он затянулся сигаретой, выпустил дым и добавил задумчиво:

— Змии вымерли, но кто-то остался. Так и с даром. Если прошлое живет в легендах, значит, оно не умерло. Вот дар и пробудился в графском сынке. Ничто не пропадает навсегда.

Взгляд Влады вдруг остекленел, она побледнела и подала верблюда вперед, словно мы затронули неприятную для нее тему. Игорь проводил ее задумчивым взглядом.

Я ехал молча и складывал в голове.

Граф Владигор Змеевич Каменский, губернатор, маг пятого ранга, человек с каменным лицом и таким же характером. Отправил меня искать пропавшего в экспедиции сына. И заодно — яйца змиев из руин.

Он ведь и не скрывал, что ему нужны яйца. Мы это обсуждали прямо, без экивоков: ему — кладку, мне — сведения о том, где искать Гардарот. Каждый ищет свою силу, обмен честный, никто никого не обманывает. Я тогда даже уважение к нему почувствовал: не юлит, говорит прямо.

Теперь стало очевидным, что искал он не диковинку для родового музея и не научный трофей. Говорил-то он прямо, но не всё.

Долину мы увидели за час до заката, а услышал я ее еще раньше.

Гряда, по которой мы шли, вдруг оборвалась, и земля ушла вниз — широко, плавно. Распростерлась огромной песчаной чашей, в которую можно было бы ссыпать целый уездный город.

Я натянул поводья.

Дно чаши устилал песок — рыжий, гладкий, лежащий ровными застывшими волнами. Закатное солнце светило низко, вдоль, отчего волны эти отбрасывали длинные тени, и вся долина казалась застывшим морем. Море волнуется «три» — морская фигура замри…

А из песка торчали башни.

Это были острые каменные шпили, вылизанные ветром до гладкости кости, стоящие поодиночке и группами, накренившиеся и прямые. Одни едва проглядывали, словно шляпки молодых грибов, другие поднимались на высоту доброго собора. Они усеивали долину от кромки до кромки.

Они торчали из песка, как мачты затонувшего на мелководье флота.

Солнце садилось за ними, и каждый шпиль тянул через всю долину длинную и тонкую иссиня-черную тень. А ветер, гулявший в этой каменной чаше, находил в шпилях какие-то отверстия и гудел в них — ровно, низко, на много голосов, словно хор, поющий вразнобой.

Было красиво и мрачно. Так выглядят обложки альбомов у метал-групп.

Терехов привстал в седле, вглядываясь вперед. Обернулся к нам, и я увидел, как из-под стекол очков у него текут слезы.

— … дцать лет — проговорил он невнятно. — Я столько читал про долину башен в отчетах! Господа, я… простите…

Он отвернулся, снял очки, начал их протирать.

Рюмин смотрел на башни и молчал. Его сигарета превратилась в палочку из пепла и рассеялась под дуновением ветра.Он сказал ни к кому не обращаясь:

— А ведь тут жили. Южный рубеж молодой Державы. Не легенда, а настоящий город, процветавший не менее, чем Вельград сейчас. Тут жили, ели, изучали магию, торговали, трахались… Могущественные роды магов боролись за влияние. И всё это — вон там, под песком, на черт-те знает какой глубине.

— Чего тебя так пробрало? — спросил я.

— А мне отчего-то приятно, — ответил он. — Как будто я так же смотрю и на современный мир, а сам где-то далеко. В прошлом, будущем или другом мире. — Он осекся и сказал привычным циничным тоном: — Надеюсь, там найдется сохранившийся винный погреб.

Влада не сказала ничего.

Она смотрела на долину, и я, обернувшись, увидел, что лицо у нее стало странное. Пустое. Будто она вслушивалась во что-то, чего мы не слышим.

— Баронесса? — окликнул я.

Она вздрогнула.

— Что? А, да. Впечатляет. — Передернув плечами, она отвернулась. — Голова разболелась от этого гула. Вы так и будете стоять и глазеть, как крестьянин в музее?

Стоянку Аскольда мы нашли уже в сумерках.

Нашел ее Батыр — он ехал впереди и вдруг остановился, поднял руку и сказал одно слово:

— Люди.

Лагерь стоял в распадке у края песчаного поля, под прикрытием скального выступа. Место было выбрано с умом — с хорошим обзором и с защитой от ветра и солнца.