Волчий клан 3 (СИ), стр. 30

— Превращаться я не буду, — сказал я. — Шишигин удостоверится в моей силе и лишь укрепится в своих планах заключить союз.

Челищев выслушал молча. Потом издал звук, который у живого человека сошел бы за хмыканье.

— Ну так согласись на союз, забери имущество, потом обмани и перебей главарей.

— Не в моих правилах, — ответил я. — Ближе к делу.

— К делу так к делу. — Мерцание в зрачках пропало и вспыхнуло снова, словно Челищев на секунду прикрыл глаза и терпеливо перевел дух. — Ты рассуждаешь как дурак. Атаман просит показать зверя, и ты думаешь — показывать или нет.

— А надо как?

— Что хочет этот хрен? Не зверя. Зверь — это форма. Ему нужна сила. Причем такая сила, какую он сможет прибрать к рукам. Приручить. Дай ему зверя — он увидит клыки, испугается на миг, а потом прикинет: клыки — это понятно, клыки — это как большая собака, а собаку можно посадить на цепь.

— Со мной такое не пройдет, — покачал я головой.

— А он думает, что пройдет. Это же дикарь, думай, как он, — с легким презрением проговорил Челищев. — Что есть пограничье? Помойка на краю мира, где каждый второй — убийца, а каждый первый видал чудовищ больше, чем ты за всю жизнь. Зверем ты их не удивишь. Волколак? Подумаешь. У них тут за барханами твари и пострашнее водятся. Змии вымерли еще при жизни их прадедов.

— И что же их проймёт? — спросил я.

— То, чего они объяснить не смогут. Пусть я и не понимаю людей, но знаю, что такое сила и что такое страх. Дикарь боится не силы, Лютиков. Он боится непонятного. Того, что нельзя пощупать, нельзя ударить мечом, нельзя купить. Покажешь слабость — он тебя съест. Покажешь силу — он тебя посадит на цепь или убьет. Покажешь чудо — и дикарь обосрется.

Я медленно выдохнул.

Чудо. То, чего не объяснишь.

А ведь у меня оставалась одна волчья способность. Одна-единственная, не требующая прямого участия Ядра. Навьяр ходил волчьей тропой вообще без Ядра. Да и я сам, уже потеряв Ярость, однажды ею прошел.

Волчья тропа.

Я опустил взгляд на правую руку. На среднем пальце тускло блеснуло кольцо-печатка с волчьим следом.

Шишигин хотел силу, которую можно приручить. Я покажу ему силу, которую нельзя ни понять, ни сдержать, ни предугадать. Такую, от которой не защитят стены. Такую, что достанет тебя где угодно, хоть под одеялом, хоть за защитой сраных сорока сабель.

Пусть подавится своим гостеприимством.

— Спасибо, Калиныч, — сказал я, заворачивая голову обратно в ткань. — Дельно.

— Мне не спасибо, мне книгу. И, Лютиков… — голос напоследок сделался еще желчнее, — постарайся не сдохнуть. Если тебя вздёрнут, меня подберет этот жирный дикарь и будет мной подпирать дверь от сквозняка. Незавидная посмертная карьера.

— Не дождешься, — сказал я и закинул рюкзак на плечо.

Думаю, здесь Челищев покривил своей и без того кривой душой. Если бы он попал в руки атамана, то проник бы в его разум, подчинил себе, основал бы культ и захватил бы юг. Ей-же-ей!

По пути обратно в таможню я споткнулся.

Споткнулся красиво, натурально — зацепился носком за порог, качнулся, взмахнул рукой и оперся ладонью о дверной косяк. Правой ладонью. С кольцом, повернутым внутрь.

Никто не заметил ничего странного, кроме неуклюжего барона, чуть не растянувшегося на ровном месте. А на глиняном косяке, невидимая обычному глазу, осталась метка — волчий след, вплавленный в самую ткань пространства.

Вот и славно.

Я толкнул дверь и вошел обратно в сумрак таможни.

Шишигин сидел на прежнем месте, разве что чайник наполнил. Увидел меня, приподнял бровь.

— Ну как, барон? Подумал?

— Подумал, — сказал я, но садиться не стал, остановился посреди комнаты. — Только вот какое дело, атаман. Зверя я тебе показывать не стану.

Показное радушие сползло с лица Шишигина, как краска под кислотным дождем.

— Вот, значит, как, — протянул он. — Стало быть, врут. Стало быть, никакой ты не…

— Погоди, не части, — перебил я. — Зверя не покажу, потому что зверей ты насмотрелся. Что тебе мое обличье, э? У тебя тут за околицей, поди, твари страшнее гуляют. Оскалю пасть, порычу — эка невидаль. Ты со скуки зевнешь. Да и не цирк я тебе разъездной.

Я сделал шаг вперед.

— Я тебе почище кое-что покажу. То, чего ты сроду не видал и никогда больше не увидишь. Выйдем во двор. Там просторнее.

Атаман прищурился. Он был битый жизнью и подвоха ждал всегда — но любопытство пересилило. Да и отступать перед своими было не с руки: его люди вокруг уже навострило уши.

— Ишь ты, — хмыкнул он, тяжело поднимаясь с подушек. — Загадочный какой. Ну пойдем, пойдем. Погляжу, что ты припас. Только смотри, барон, — голос его потяжелел, — если это фокус балаганный, если ты меня за дурака держишь, то… гостем быть перестанешь.

Я промолчал.

Мы вышли во двор. Подтянулись и мои компаньоны из соседней комнаты.

Солнце почти утонуло, на западе небо напоминало россыпь горячих углей, а на востоке уже наливалось чернильной синью.

Двор тонул в длинных тенях. Караульные, почуяв, что затевается представление, подтянулись ближе — кто от ворот, кто от коновязи. Игорь вышел следом, встал сбоку, напряженный. Влада наблюдала холодно, отстраненно, но глаз не сводила.

Всего во дворе набралось человек пятнадцать-двадцать. Остальные, чуял я, толклись за оградой и в мазанках. Достаточно. Слухи разнесутся.

Я вышел на середину двора, на утоптанный пятачок между таможней и коновязью. Атаман остановился в дверях, привалился к косяку, сложив руки на объемистом животе. Ждал.

— Ну? — поторопил он. — Показывай свое диво.

Я обвел взглядом двор. Прикинул расстояние до косяка, где стояла метка. Там же стоял и Шишигин. Я демонстративно отошел на противоположную сторону двора, остановился в том месте, где проходит линия волчьей тропы.

— Видишь меня, атаман? — крикнул я.

— Вижу, — фыркнул он.

— Вели своим людям подойти ко мне и держать за плечи.

Шишигин, подгоняемый интересом, не стал спорить и отдал приказ. Ко мне подошли двое воинов, стиснули с боков. На меня напахнуло жареным луком и бараньим жиром. Держали крепко.

— Смотри внимательно, атаман, — сказал я негромко, буднично, без всякого пафоса. — А то моргнешь — пропустишь. Дважды показывать не стану.

И шагнул на тропу.

Мир померк, исказился, наполнился потусторонними шорохами.

Для тех, кто столпился во дворе, это выглядело так: барон Лютиков стоял на середине двора под охраной двух солдат — и вдруг его не стало. Он не растаял, не провалился, не окутался дымом. Просто был — и нет. Воздух на том месте, где я стоял, схлопнулся с тихим хлопком, взметнув крохотный вихрик под ногами моих конвоиров.

А для меня всё было иначе. Тонкая изломанная линия протянулась внизу. Я вступил на нее, борясь с головокружением и сделал несколько шагов. Пространство вокруг прошелестело, словно я продирался сквозь висящие в шкафу колючие шубы.

В следующий миг я оказался у дверного косяка. За спиной Шишигина.

Я стоял в двух шагах позади него и наблюдал жирную складку под бритым затылком.

Секунду во дворе висела мертвая тишина. Все пялились на то место, где я только что был и где не было теперь ничего, кроме оседающей пыли.

А потом я положил руку Шишигину на плечо.

И сжал.

Глава 21

Тарид

Шишигин вздрогнул всем своим грузным телом, будто через него пропустили ток.

Он резко обернулся и, встретив мой тяжелый взгляд сверху вниз, шарахнулся в сторону. Отскочил с прытью, какую не ожидаешь от такой туши. Лицо у него побелело, несмотря на загар, глаза округлились, рот открылся и закрылся, не издав ни звука.

А двор взорвался воплями.

Кто-то побежал к тому месту, где я стоял секунду назад.

Кто-то, наоборот, застыл столбом, указывая пальцем то ли на меня, то ли на своего атамана.

Караульный в кивере выронил саблю, и клинок звякнул о камни.

Один бородатый вояка схватился за чётки, забубнил заговор или молитву.