Штормбрейкер (ЛП), стр. 53

Подразумеваемый смысл её слов ясен: Одиночки не могут контролировать себя, они просто животные, какими мы все их считаем.

Желваки на лице Рука начинают играть, и что-то вспыхивает в его глазах. Смерив её свирепым взглядом, он встает, хватает свой поднос и уходит, не сказав ни слова. Мы смотрим, как он чуть ли не швыряет его на стойку для сбора посуды — тарелки и приборы гремят, — а затем стремительно выходит из зала.

Глаза Джеммы становятся огромными. — Что я такого сказала?

Я качаю головой, встаю и ухожу.

— Мне, наверное, тоже пора, — говорю я Домино и Джемме.

Сдав поднос с чуть меньшим шумом, чем Рук, я направляюсь прямо к выходу.

У меня есть около пятнадцати минут до начала занятий, и я снова достаю телефон, чтобы проверить, нет ли сообщений от родителей или, может быть, от Тринити.

Ничего.

Я подумываю позвонить маме, но решаю дать ей еще несколько дней. Чтобы что? Успокоиться? Успокоить моего отца? Перестать ненавидеть меня за всё, что я сделала?

А что, если он был так зол, что причинил ей боль?

Мой желудок скручивает от бездонного колодца тревоги.

Поэтому я набираю номер человека, который, как я надеюсь, сможет мне помочь.

Глава 35

Она берет трубку после второго гудка, в её голосе звучит неподдельное беспокойство.

— Поэт? Это ты?

— Миссис Арден, — произношу я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Что случилось? С Ноксом всё в порядке?

— Да, с ним всё хорошо, — заверяю я её. — Я звоню не поэтому.

Я медлю.

— Поэт. С тобой всё в порядке? — сочувствие в её голосе говорит мне, что она уже всё слышала, и это помогает немного ослабить ком, застрявший у меня в горле.

— Простите, что звоню, — шепчу я. — Просто… мне нужно, чтобы вы проверили, как моя мама. Мы поругались, и… — я захлебываюсь словами, чувствуя, что вот-вот заплачу.

— Милая, — говорит она. — Всё хорошо. Успокойся. Я говорила с ней сегодня утром — она в порядке, я обещаю. То есть… она не совсем в порядке… но она не… Твой отец…

Она замолкает. Никто не любит произносить это вслух, но Ардены знают все наши тайны. В тот день, когда мой отец оставил на мне шрамы, которые они не смогли до конца скрыть, именно к Арденам мы с Рейном побежали. Он был едва ли больше меня, но сделал всё возможное, чтобы донести меня до их порога, где я и потеряла сознание.

Трей отправился искать мою мать, которая тоже попала под горячую руку отца. Ардены вызвали врача, и мы провели несколько недель, живя у них, пока заживали раны. Нокс часто сидел рядом со мной в кровати, мы смотрели фильмы и ели вкусности, пока не засыпали под мерцание телевизора.

Как ни странно, те ночи — одни из моих лучших воспоминаний.

Я не раз просыпалась и слышала, как мама и миссис Арден разговаривают тихими, серьезными голосами. Даже тогда я понимала, что маме нужно уйти от отца, но у неё не хватало смелости.

В Нью-Манхэттене не так много путей для такой женщины, как моя мама.

Она училась в Эмери, но никогда не использовала свое образование, а в её возрасте шансы найти работу были почти нулевыми. У неё был выбор: закрывать глаза на жестокость отца или остаться ни с чем, что могло означать жизнь в статусе «кога» или, что еще хуже, «Пустой».

В минуты, когда я бываю к ней менее снисходительна, мне кажется, что она оставалась с ним ради самой себя, но я знаю, что она делала это и ради нас с Рейном.

— Хорошо, — говорю я миссис Арден с облегченным вздохом. — Спасибо, что проверили её.

— Конечно… — она колеблется, и я чувствую, как слова повисают между нами по ту сторону линии. — Если я могу что-то сделать…

Эта ситуация не могла бы стать еще более запутанной, даже если бы я очень постаралась.

Я вступила в Арию, чтобы сбежать от её сына. Я не знаю истинного мнения Молли Арден о нашей помолвке, кроме того, что она всегда казалась такой же воодушевленной ею, как и все остальные.

Знает ли она, кем стал её сын? Волнует ли её это?

— Мне жаль, если я причинила боль вашей семье или Ноксу… — начинаю я, но она перебивает.

— Ты должна делать то, что лучше для тебя, Поэт, — говорит она твердым голосом. — Слышишь меня?

Мой подбородок дрожит, а смесь горя и благодарности сдавливает грудь.

— Хорошо, — удается мне вымолвить. — Мне пора… пора идти на занятия.

— Звони, если что-нибудь понадобится. — Это пустая вежливость. Она больше ничем не может мне помочь, но она всегда была ко мне добра, и это явно был порыв души.

— Вы не могли бы… передать маме, что я очень хочу её услышать? Я знаю, она расстроена, но…

Я касаюсь ожерелья на ключице, перебирая пальцами драгоценную маску, и думаю о женщине, которая пыталась меня вырастить.

После еще одной неловкой паузы миссис Арден отвечает: — Конечно. Я ей передам.

— Спасибо. — Я завершаю вызов и убираю телефон в карман. Сердце бьется так быстро, что у меня кружится голова. Мне хочется пойти прилечь, но время, проведенное в комнате общежития, вряд ли успокоит меня. Я вспоминаю атриум, в котором пряталась вчера вечером, но скоро начнутся занятия.

Я прислоняюсь лбом к стене, дожидаясь, пока пульс придет в норму.

Звенит звонок, и я выпрямляюсь.

Мне нужно найти Эдварда и узнать, в порядке ли он. Нужно найти Тринити.

Мне стоит попросить кого-нибудь осмотреть колено: оно пульсирует от боли, и, кажется, становится только хуже.

Но я ничего из этого не делаю.

Когда я готова, я глубоко вдыхаю и, прихрамывая, иду на урок, решив разобраться со всем остальным позже.

Глава 36

Следующие две недели я веду себя тихо, сосредоточившись только на учебе.

Доктор Перес подтвердила разрыв связки колена и прописала обезболивающее. Она показала мне, как делать перевязку и защищать ногу на ночь, а затем велела поберечься. Генри даже изменил мой график тренировок, сделав упор на упражнения для верхней части тела, пока нога заживает.

Тринити тоже занята — она тренируется с отрядом Истребителей. Если честно, это очень похоже на подготовку кадетов, только с приятным бонусом в виде обучения тому, как мучить других людей.

Всякий раз, когда я вижусь с Трин, поблизости тут же оказываются её новые друзья, словно они приставлены следить за ней, и я стараюсь поскорее уйти. Они внушают мне ужас. И пугают.

Иногда я задумываюсь, не буду ли я однажды бояться саму Тринити.

Эдвард тоже держится неважно. Он несчастен без Тринити. Я всё еще злюсь из-за того, как он со мной разговаривал, но стараюсь помнить, что мы не всегда бываем лучшей версией себя, когда нам больно.

Мне также удается избегать Нокса, хотя он отчаянно пытается загнать меня в угол, чтобы поговорить. Я стала призраком: появляюсь в классе ровно под звонок, а как только он заканчивается — сразу исчезаю.

Мама не отвечает ни на одно мое сообщение, а от отца до сих пор ни слова. Эта тишина — самое страшное.

Они уже совсем забыли о моем существовании? Неужели я была для них настолько неважна?

Или это часть какой-то изощренной пытки? Не замышляет ли отец что-то, чего я даже не могу себе вообразить?

Тринити сказала, что её родители тоже не разговаривают с ней. В глубине души я понимала, что значат границы Домов и что они являются негласным стандартом нашего существования, но я отказываюсь верить, что они важнее любви семьи. Может быть, я просто наивна.

На фоне всего этого я никак не могу избавиться от непрекращающегося зуда, который словно пробирается под кожу. Во время вчерашней Имперского шторма потребность поглотить разряды молний стала чем-то живым, бьющимся о мои ребра. Я сжимала одеяло и смотрела в потолок, пока мои соседки тихо спали.

Не знаю, сколько еще я смогу продержаться.

Единственным светлым пятном на этой неделе стало электронное письмо с информацией о специальной кадетской тренировке, которая состоится сегодня днем. Мы с Домино и Джеммой приходим на тренировочную базу после обеда, их возбуждение заразительно, и впервые за несколько недель я позволяю себе отбросить тревоги и сосредоточиться на том, что нас ждет.