Штормбрейкер (ЛП), стр. 13

Был ли он частью той группы, что убила Рейна? Их так и не поймали. Вероятно, он еще слишком молод, но кто знает, как все устроено в Пустошах. Тем не менее, одно его присутствие вырывает наружу тот острый, зазубренный кусок воспоминаний о брате, который я держу взаперти, вскрывая старые раны, что никогда по-настоящему не заживут.

Одиночка делает тяжелый шаг в аудиторию, сопровождаемый хором жестоких смешков.

Атмосфера изменилась по сравнению со вчерашним вечером. Тогда все были в шоке, не зная, как реагировать на его появление, но теперь люди чувствуют себя увереннее. Они уверены, что ему здесь не место. Шепот следует за ним, пока он размеренно спускается по лестнице. Его расслабленные плечи и бесстрастное выражение лица говорят о том, что он ничуть не задет.

Медленно его взгляд пробегает по нам — влево, вправо, — словно это он оценивает нас, а не наоборот. Он продолжает спуск и останавливается у первого ряда, где каждое место занято.

— Встали, — говорит он перепуганной парочке, смотрящей на него снизу вверх.

Сначала они не двигаются. Думаю, он их просто парализовал.

Он наклоняется к ним и тихо добавляет:

— Я сказал: подвиньтесь.

Девушка издает писк, и ее парень чуть ли не топчет ее, пытаясь сбежать.

— Извините, — бормочет он даже, пока Одиночка бросает на него взгляд, который я ощущаю прямо у себя в груди. Когда парочка освобождает места, Одиночка — Рук — падает на стул, перекидывает руку через спинку соседнего кресла и закидывает ногу на перила, окружающие зону преподавателя.

Все смотрят на него, перешептываясь: одни в ужасе, другие в восторге, большинство — и то, и другое сразу.

Нокс фыркает:

— Выпендрежник. — Затем он говорит громче: — Эй, этот навозный жук приучен к лотку? — спрашивает он, используя старое оскорбительное прозвище для Одиночек. Я вздрагиваю, отодвигаясь от него. — А что, если он нагадит на пол? Кто будет это убирать?

Я смотрю на затылок Рука, но он не шевелится. Это подзадоривает Нокса, и он повышает голос:

— Его соседям по комнате лучше быть начеку. Вдруг он примет их за свой следующий обед?

Каннибализм — обычная легенда об Одиночках. Это та сказка, которую родители рассказывают детям, чтобы те вели себя хорошо, и один из самых жутких сценариев, которые я выдумала для судьбы тела Рейна.

— Нокс, заткнись, — рявкаю я. Я ни на секунду не доверяю Руку, но Нокс ведет себя как законченный придурок.

— Как он вообще сюда попал? — продолжает Нокс, игнорируя меня, конечно же. — Это животное не может уметь читать. Может ли он держать ручку этими лапами? Или у него копыта?

Я все еще смотрю на Рука, пока он медленно оборачивается, чтобы в упор посмотреть на Нокса.

Я задерживаю дыхание, и, клянусь, все вокруг меня делают то же самое.

Затем Рук оказывается на ногах раньше, чем я успеваю моргнуть. Он перепрыгивает через ряды так, словно законы гравитации на него не распространяются. Несколько человек вскрикивают, когда он добирается до Нокса. Огромная ладонь смыкается на горле, и Рук рывком выдергивает Нокса из кресла.

Рук одной ногой упирается в сиденье перед Ноксом, а другой — в край моего подлокотника. Он не должен был удержать равновесие в такой позе, но он стоит неподвижно, как дерево, вросшее корнями в землю. Я застываю, мечтая сбежать.

— Что ты сказал? — спрашивает Рук, и его карие глаза вспыхивают.

Нокс хрипит, когда Рук сжимает горло, и в аудитории начинается хаос. Люди кричат и разбегаются, но я сижу, приклеенная к креслу, переводя взгляд с Рука на Нокса.

— Повтори, — бросает вызов Рук, но Нокс лишь хватает ртом воздух, как рыба. К тому же он начинает синеть. Неужели Рук убьет его? Судя по дикому блеску в его глазах, я бы не удивилась.

Должна ли я что-то сделать? Я должна вмешаться.

Нокс задыхается, скребя ногтями по руке и запястью Рука, его колени подкашиваются, пока он отчаянно пытается вдохнуть хоть немного кислорода.

— Достаточно, — говорю я, и мой голос дрожит. — Отпусти его.

Взгляд Рука перескакивает на меня, и я сглатываю, потому что он ужасает. Его челюсть сжата, а в глазах полыхает угроза. Он слегка наклоняет голову. Это напоминает мне документальный фильм о природе, который мы смотрели в школе: о крупных кошках, когда-то бродивших по саваннам.

— Пожалуйста, — произношу я так тихо, что не уверена, услышал ли он меня вообще.

Но пальцы Рука разжимаются, и он отшвыривает хрипящего и кашляющего Нокса обратно в кресло с такой силой, что весь ряд опрокидывается. Затем Рук хрустит шеей и идет обратно, перешагивая через сиденья, в то время как все на его пути вскакивают, чтобы убраться с дороги.

Он опускается обратно в свое кресло одним плавным движением как раз в тот момент, когда открывается дверь и входит наш преподаватель. Она высокая, ее длинные каштановые волосы покачиваются при ходьбе, когда она направляется к подиуму в центре. Она останавливается, оглядывая нас так, словно чувствует, что здесь что-то произошло, что подтверждается тем, как быстро студенты бросаются обратно на свои места.

Нокс держится за горло, все еще пытаясь восстановить дыхание. Я уже вижу, как на его бледной коже проступает сетка синяков.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, но он качает головой и продолжает раскачиваться из стороны в сторону. Слезы текут из его глаз, и мне хотелось бы сказать, что Нокс усвоил урок, но я знаю, что теперь он будет травить Рука еще сильнее. Если есть что-то, чего Нокс не выносит, так это публичное унижение.

— Студенты! — кричит преподаватель, пока я обмениваюсь встревоженным взглядом с Тринити, которая кладет руку мне на запястье, проверяя, все ли со мной в порядке. — Тишина! Все, занять свои места! Тишина!

Требуется около двадцати секунд, чтобы в аудитории воцарился порядок. За это время появляется Эдвард и скользит на свободное место ближе к задним рядам. Он выглядит усталым, его глаза потускнели, под ними залегли темные тени. Краткое сочувствие, которое я почти почувствовала к Ноксу, быстро испаряется.

— Добро пожаловать в Академию Эмери, — говорит она, и ее голос разносится над нами через громкоговоритель и микрофон, прикрепленный к воротнику. Она поправляет очки на переносице, привлекая мое внимание к своим щекам. Ее кожа светло-красного дерева, теплая, как полированное дерево, хотя легкий румянец намекает, что она может нервничать не меньше нашего в этот первый день. — Я профессор Маккарти, и я рада приветствовать вас на вашем первом уроке истории.

Я слышу несколько недовольных стонов, особенно от Джексона и Сэла. Нокс не обращает внимания. Он сверлит взглядом затылок Рука, одной рукой продолжая массировать горло, и на его лице застыла ледяная ярость.

— Начнем с основ, — говорит теперь профессор Маккарти. Она берет пульт и нажимает кнопку, чтобы приглушить свет вокруг нас. Еще одно нажатие — и впереди загорается экран.

— Эпоха Потепления закончилась в 2587 году после ста лет войн, когда последние мировые сверхдержавы сражались за воду, землю и продовольствие, что привело к их окончательному краху и почти полному вымиранию. Сегодня мы понимаем, что вода — наш самый драгоценный и ценный ресурс. Что мы должны сдерживать рост нашего населения, прежде чем он истощит наши ресурсы.

— Никогда не забывайте: земля когда-то была усеяна руинами империй, которые верили в свою вечность; поэтому мы ничего не принимаем как должное. Благодаря Обществу и порядку, который мы поддерживаем, наша нация станет той, что выстоит.

Она переключает серию слайдов на экране, подробно описывая падение Эпохи Потепления и годы, последовавшие за ней, когда мир был охвачен воющими ветрами и огнем. О том, как группа выживших нашла друг друга на берегах Нового Манхэттена и, используя остатки старого мира, начала формировать последний оплот человеческой цивилизации.

— Кто-нибудь может сказать мне, откуда родом генерал Сол? — спрашивает Маккарти.

Вверх взлетает рука. Это та самая девушка-«винтик», которую я запомнила еще со вчерашнего дня.