Лучшая из худших вещей (ЛП), стр. 33
Николь кивнула, сглотнув.
Она знала, что Логан зарабатывает на жизнь тем, что умеет красиво говорить. Но к таким словам она все равно оказалась не готова. Это было… просто очень красиво. Именно такие слова хочется помнить еще долго после того, как человек уйдет. Именно такие слова хочется получить в сообщении, чтобы потом перечитывать снова и снова, пока они не перестанут казаться невероятными.
— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что сказал это. За то, что всегда был так добр ко мне. За все. За это лето и за то время в офисе. Для меня это очень много значит. Всегда значило.
Он сделал долгий глоток кофе.
— Не за что.
Николь не знала, что сказать дальше.
Наверное, он тоже.
Какое-то время они оба молчали. Она почесала ногу. Он продолжал крутить упаковку со сливками. А потом, спустя еще секунд тридцать тишины, снова поднял на нее взгляд.
— Поэтому ты не хотела, чтобы я слушал твой подкаст?
— Просто… не знаю. Это не очень-то сексуальная тема. Последние несколько лет моей жизни.
— Ну, раз уж мы теперь оба полностью одеты, можешь спокойно посвятить меня в подробности.
И тогда Николь наконец рассказала ему все.
О том, как после первых двух выкидышей — о них Логан уже знал — она пошла к самому дорогому специалисту по репродуктивной медицине, которого только смогла найти, потому что ее обычный гинеколог по-прежнему не видел причин для беспокойства. Как он повторял, что ей всего тридцать, что такое случается, и что, если она потеряет третью беременность, тогда они начнут более тщательное обследование. В клинике репродуктивной медицины ждать никто не собирался. Уже через неделю ей назначили все возможные анализы.
— Перегородка в матке, — сказал ей доктор Уильямс. — Врожденная особенность. Но ничего такого, что нельзя исправить.
Не желая терять еще семнадцать месяцев на безуспешные попытки зачать самостоятельно, они сразу согласились на операцию и ЭКО.
— Через год вы станете мамой, — сказал врач, пока Николь дрожащей рукой подписывала толстенную стопку соглашений.
Но все вышло совсем иначе.
Операции сделали только хуже. Полость матки заполнила рубцовая ткань — словно ядовитый плющ: густая, цепкая, от которой невозможно было избавиться. После двух первых стимуляций удалось получить всего три жизнеспособных эмбриона. А перед каждым переносом ее организм словно издевался над врачом, превращая лечение в игру «Ударь крота». Каждый день возникало новое препятствие: то слишком тонкий эндометрий, то скопление жидкости у шейки матки. С каждой новой проблемой доктор Уильямс предлагал очередное решение — каждое страннее предыдущего. Лучший репродуктолог, которого можно было купить за деньги, а Николь все равно возвращалась домой в слезах, с очередным списком дел, где сомнительные медицинские рекомендации соседствовали с откровенным шарлатанством: ежедневная акупунктура, вагинальные свечи с виагрой, мощный оргазм, двадцать минут на инверсионном столе, тщательно заваренный чай из листьев дикой малины, который нужно было заказывать по телефону, оплачивая наличными, черт возьми, в Нидерландах. Все ради того, чтобы сделать матку теплой, здоровой и готовой к беременности. Все ради того, чтобы хоть немного повысить свои шансы.
Она рассказала, что оба переноса закончились беременностью. И оба раза уже через неделю началось кровотечение. Именно тогда они познакомились с Валери. Именно тогда все должно было измениться. Но, конечно, ничего не изменилось. До того самого дня, когда вся жизнь Николь перевернулась с ног на голову.
— Вот такая история, — сказала она, глядя в свою кружку. — Вот чем я на самом деле жила все это время.
Логан медленно выдохнул.
— Я понятия не имел, что с тобой происходило после того, как ты ушла. Мне очень жаль.
— Самое странное, что для меня это даже не звучит так ужасно. Когда рассказываешь вслух, кажется, что это просто моя жизнь. Никогда не было ощущения, что у меня есть выбор. Каждый раз, когда случалось что-то плохое, я просто старалась еще сильнее. Мне нужно было продолжать двигаться вперед, понимаешь? Потому что если бы я остановилась, мне пришлось бы…
— Что-нибудь почувствовать?
Николь вздрогнула.
— Я…
— Прости, — сказал он. — Я просто хочу понять. Вот и все.
— Нет, все нормально. Мне нравится, что ты задаешь вопросы. Просто… никто никогда по-настоящему не хотел знать об этой части моей жизни. Люди очень любят раздавать советы. Спрашивать, не пробовала ли я меньше заниматься спортом, больше заниматься сексом или просто перестать так отчаянно этого хотеть. Но никому не интересно, что ты при этом чувствуешь. Никто не хочет слушать о боли, которую не может исправить.
Логан так сильно сжал в кулаке упаковку сливок, с которой возился все утро, что она лопнула, и тонкая струйка сливок потекла по напряженному запястью на край их шаткого столика. Он молча вытер беспорядок салфеткой и отодвинул ее в сторону.
— Хочешь рассказать мне? — спросил он.
Она медленно кивнула, пока Логан подливал им кофе. Их официантка, которая знала Логана по имени, оставила на столе целый кофейник больше получаса назад.
— Это было… безнадежно. — Николь постучала ложечкой о край кружки, пытаясь подобрать слова для того, что никогда прежде не пыталась выразить вслух. — Каждый раз, когда мне казалось, что все наконец закончилось, на самом деле начиналось самое страшное. Потому что глубоко внутри я всегда знала — это лишь вопрос времени. Я наконец получала то, чего так хотела, а потом каждое утро просыпалась в ужасе. Мое тело было бомбой замедленного действия. Мне оставалось только ждать, когда оно снова разобьет мне сердце.
Логан нахмурился.
Боже, как же было приятно, когда тебя просто слушают. Просто сидят рядом, принимают твою боль и не говорят, что тебе чувствовать, что делать или как превратить свое горе в новое хобби вроде гончарного дела, верховой езды или изучения французского. Просто принимают последние несколько лет твоей жизни такими, какими они были.
— Спасибо, — сказала она. — Знаю, я уже тысячу раз это повторяла, но правда… спасибо. За то, что ни разу не заставил меня почувствовать себя идиоткой.
Он усмехнулся.
— А тебе спасибо — за прямо противоположное.
— За то, что заставляла тебя чувствовать себя идиотом?
— Ага, — сказал он. — Каждый чертов день. С самого начала.
Николь закатила глаза, пока Логан пододвигал к ней меню.
— Давай, — сказал он. — Просто поедим, пока не перестанет болеть. Идет?
Она кивнула, тихо рассмеявшись. Он тоже улыбнулся. Николь заказала омлет с грибами, а Логан — столько панкейков, бекона и яиц, что ими можно было накормить небольшую семью. Вдобавок — огромный кусок кофейного кекса и кусок шоколадного пирога с арахисовой пастой. Просто потому что захотелось. Следующий час они ели, разговаривали, снова ели и снова разговаривали. О большой презентации Логана в конце месяца, о том, как он рад, что в ближайшие недели у него запланирована всего одна командировка, и о забеге в Санта-Барбаре, к которому он готовился этой осенью.
Когда на тарелках больше не осталось ни тоста, который можно было бы доесть, ни теплой дыни, которую можно было бы лениво гонять вилкой по тарелке, они расплатились, сгребли остатки десертов в картонные контейнеры, поднялись из-за стола и вышли из кафе. Когда глаза привыкли к безоблачному небу, они неспешно прошли по переулку к парковке, болтая о культуре американских закусочных, пока не остановились у машины Николь.
Она потянулась к двери.
И снова почувствовала это.
Эту тянущую боль. Этот странный укол.
Она ведь не хотела прощаться.
И чем дольше они разговаривали, чем больше она смотрела на него, чем сильнее позволяла себе быть настоящей, тем меньше понимала.
Чего она хочет.
Что будет дальше.
И что вообще правильно.
— Спасибо, что встретился со мной, — сказала она, берясь за ручку двери. Раскаленный металл обжег кончики пальцев. — Я рада, что мы поговорили.