Контрольный выстрел (ЛП), стр. 49

В свете из амбара он увидел, что вокруг одной сосны снег расчищен. Нижнюю часть ствола чем-то обмотали — похоже, скотчем. Выше, метрах в трёх над землёй, между этой сосной и соседней натянули верёвку. Надо будет спросить Роберта Брандта, для чего всё это. По слухам, Брандт был настоящим чудаком.

Однажды он подал заявку на финансирование документального фильма ни больше ни меньше как о смерти. Консультантом по заявке был не Трюм, но он запомнил её, потому что в столовой вслух читали напыщенные формулировки, и все хохотали.

А вот о месте Роберта Брандта на сексуальной карте слухи почти ничего не сообщали. Правда, поговаривали, будто молодой ассистентке продюсера заплатили за молчание о приставаниях Брандта, но это больше походило на обычный голливудский порядок вещей.

К тому времени, как Трюм добрался до каменных ступеней и постучал в дверь амбара, он весь был мокрым от пота. Из-за собственного тяжёлого дыхания он не слышал изнутри ничего, кроме скрипа ножек стула.

Пока ждал, Трюм решил сделать то, о чём размышлял: попросить предоплату. Именно денежную. А остальное, если повезёт, станет бонусом.

Дверь открылась.

Трюм Хауген открыл рот, но не произнёс ни звука. Только уставился на предмет, направленный на него. Мысль, коснувшаяся его так легко, наконец ударила со всей силой.

Ассоциация со съёмочной площадкой. После событий последних дней это должно было послужить предупреждением.

Вторая мысль была о том, что помощь не придёт. Разумеется, он выполнил обещание, которое с него взял Брандт: никому не сказал, что идёт сюда. Трюм смотрел в дуло револьвера.

А третьим ударом стала рука, державшая револьвер.

Харри сидел в своём кабинете без окон и смотрел на единственный источник света — экран с поисковым запросом «Роберт Брандт». Ни в реестре судимостей, ни во внутренних полицейских отчётах он ничего не нашёл. Впрочем, и не ожидал: следственная группа в обычном порядке проверила всех из окружения жертв, и имя Брандта нигде не всплыло. Однако теперь оно всё же появилось — как метка, привязанная к отчёту более чем двадцатилетней давности, составленному Мортеном Рёрвигом из «Объединённого отдела профилактики полиции». Самого отчёта не было: его явно удалили.

Харри нашёл номер Рёрвига и позвонил.

Рёрвиг уже вышел на пенсию и не помнил ни отчёта, ни Роберта Брандта.

— По правилам мы удаляем все документы с именами несовершеннолетних правонарушителей через пятнадцать лет после достижения ими совершеннолетия.

— Значит, Брандт мог быть юным правонарушителем?

— Да. Оперативные сотрудники профилактики присматривали за юными правонарушителями, регулярно с ними беседовали. Старались найти общий язык, не читая нравоучений. Стать человеком, которому они со временем начинают доверять и которого действительно слушают. Поэтому мы брали на эти должности молодых полицейских, чтобы они могли стать добрыми старшими братьями или сёстрами в среде, где хватало дурных примеров.

— У меня был коллега, Ронни Стиансен, который первый год после Полицейской академии проработал в вашем отделе.

— Да, верно. Какая трагическая авария. Постойте, теперь я вспомнил Брандта. Худой, такой эксцентричный тип художника?

— Пожалуй, да.

— Помню, он очень привязался к Ронни. Даже можно сказать, слишком. В этом и была его проблема.

— Проблема?

— Детдомовец. Нарушение привязанности. Бродячий кот, который идёт за тобой до самого дома и просится внутрь, понимаете?

Ночами он проникал в машины, но ничего не крал. Просто сидел там совершенно один на заднем сиденье. Объяснял Ронни, что автомобиль кажется ему самым личным местом — даже более личным, чем дома. В машине, по его словам, можно приблизиться к владельцу. Познакомиться. Если машина семейная, а обычно так и было, он мог почувствовать себя членом семьи. Безумие, верно? Но все мы иногда немного сходим с ума. Как бы там ни было, насколько помню, с Брандтом всё закончилось хорошо. В отличие от бедняги Ронни. Харри Холе… Я не путаю, или это вы ехали с ним, когда Ронни разбился насмерть?

Харри откашлялся.

— Я был в машине. Спасибо за помощь, Рёрвиг.

— Рад, если помог. Если действительно помог.

Харри закончил разговор. Долго смотрел в стену.

Глубоко вдохнул и взглянул на часы. У него был сеанс терапии.

Трюм не знал, сколько пролежал без сознания, прежде чем снова открыл глаза. Всё вокруг было мягким и холодным, и он понял, что лежит на спине в снегу. Попытался поднять руки, но безуспешно. Возможно, удар повредил нерв или что-то в мозге. Зато он по-прежнему видел. Например, верёвку, натянутую между двумя стволами. И всё же немного двигаться мог. Он приподнял голову, и его ослепил свет из дверей амбара. В свет вошёл силуэт и опустился перед ним на колени.

— Кто ты? — простонал Трюм.

— Роберт Брандт.

Мужчина наклонился ближе. Возможно, он нажал на пульт: во всяком случае, позади него зажёгся свет, и Трюм увидел лицо. Да, это был Брандт, чьи фотографии он встречал в Filmmagasinet. Но голос звучал не так спокойно, как по телефону. Может быть, потому что Брандт плакал. Он действительно плакал. Большие мокрые слёзы катились из огромных голубых глаз.

— Что ты собираешься сделать?

— Убить тебя, — сказал Брандт и поднял руку. В ней был большой нож.

— Я думал, вы уже это сделали, — сказал Трюм и снова уронил голову в снег.

Он закрыл глаза — такая навалилась усталость.

Он умрёт, сомнений не было. По крайней мере, телесная часть мозга, похоже, в этом не сомневалась: наверное, поэтому перед ним на большой скорости прокручивалась вся жизнь.

Самым удручающим было то, что в мелькавшей под веками истории совсем не было ярких моментов.

Трюм снова открыл глаза.

Как жаль, что не видно звёзд. Это было бы хоть что-то.

Тёплая ладонь легла ему на затылок. Вцепилась в волосы и оттянула голову назад.

Не сильно — сильно не требовалось.

Лишь настолько, чтобы обнажить горло.

ГЛАВА 46.

— Моральный мазохизм, — сказала Хильде Витт и закинула ногу на ногу.

Харри глубже откинулся в одном из кресел «Болло». Они находились в комнате, которая, по словам Витт, служила одновременно кабинетом для приёма пациентов и её гостиной.

— Ты чувствуешь вину, — сказала она. — И подсознательно нуждаешься в наказании, поэтому ищешь ситуации, причиняющие страдание.

— Я пью. То есть пил. Разве это не противоположность? Искать облегчение от чувства вины и… ну, от всего такого.

На ней была юбка. До сих пор он видел её только в брюках. Харри не задавался вопросом, переоделась ли она в юбку специально к этой встрече: он был уверен, что да. Он задавался вопросом, думает ли она о том, думает ли он об этом.

— Возможно, «всё такое» — именно то, о чём нам сегодня следует немного поговорить, — сказала она голосом, таким же мягким и тёплым, как кожа коньячного цвета на подлокотниках. — Расскажи о родителях.

— Учителя. Мать умерла от рака, когда я был молод.

— От рака. Но чувствовал ли ты…

— Да, чувствовал, будто виноват, — вздохнул он.

— Тебя раньше спрашивали про родителей?

— О родителях.

— Исправляешь меня, потому что занял оборонительную позицию?

— Исправляю, потому что мы говорим о моей матери, а она преподавала норвежский.

Витт улыбнулась.

— Но да, — продолжил Харри. — Ауне, мой прежний психолог, и спрашивал, и сам отвечал: что я чувствую себя виноватым в её смерти.

— В чём ещё ты виноват?

— В том, что мою младшую сестру изнасиловали, когда я за ней не уследил. В том, что моя первая девушка страдала депрессией и покончила с собой. В том, что я терял коллег на службе. Иногда мне только казалось, будто я виноват, а иногда я действительно был виноват. В сущности, разницы нет.