Контрольный выстрел (ЛП), стр. 47

Правая рука Трюма Хаугена нашла рычаг под сиденьем и откинула высокую спинку кресла. Он положил голову на коричневую кожу, обеими руками приподнял складки жира на животе, несколько мгновений смотрел в потолок, потом закрыл глаза.

Он был так возбуждён, что попросил разрешения быть активным партнёром, но получил отказ.

Уже давно никто не говорил ему настолько прямо, без экивоков: положительное заключение консультанта Трюма Хаугена будет немедленно вознаграждено лучшим минетом в его жизни.

Тритмент сценария лежал в коричневой папке на столе: соискатель, полный надежд, явно полагал, что, если передать его прямо консультанту Трюму Хаугену, шансы проекта возрастут. А Трюм вовсе не собирался сообщать парню, что внештатный консультант не решает, какие проекты будут рассматриваться. Но что с того? Трюм всегда мог переслать тритмент в Норвежский институт кино, сказать, что в нём что-то есть, и попросить передать его другому консультанту.

Совесть его почти не мучила: минет оказался совсем не таким, как обещали, а довольно любительским. Исполнитель тоже был не красавец и к тому же старше того возраста, который предпочитал Трюм.

Но когда тебя, как Трюма Хаугена, разжаловали до внештатника, ты весишь сто тридцать килограммов и уже не внушаешь былого благоговения — и даже страха, — запросы приходится снижать.

Как бы там ни было, близости у него не случалось так давно, что кончил он быстро.

Соискатель принял всё, но не проглотил, а отвернулся с выпученными глазами.

На миг Трюм испугался, что парень испачкает ковёр, за чистку которого придётся платить самому. Но бедняга вытащил из кармана полиэтиленовый пакет, поднёс ко рту и издал звук, очень похожий на рвотный позыв.

Трюму пришло в голову, что плохая техника, возможно, объясняется тем, что соискатель никогда прежде этого не делал. Что ж, по крайней мере, в этом было что-то особенное.

— Посмотрю сегодня вечером, — солгал Трюм, натягивая брюки. — Большое спасибо!

Трюм подошёл к окну и услышал, как за спиной закрылась дверь. Небо было затянуто облаками, но отражённый снегом свет всё равно так резал глаза, что пришлось вытереть слёзы. Или это приближался новый приступ депрессии?

Он посмотрел на студию «A». Снаружи курили двое парней в форме Королевских военно-воздушных сил. До него доносился их весёлый беспечный смех, и Трюм машинально вспомнил надпись на средневековых могилах: «Когда-то я был таким, как вы; скоро вы станете такими, как я».

Эта отрасль строилась на мечтах, которые суждено осуществить лишь немногим. И всё же она вербовала детей кинематографистов, словно мечта была наследственной болезнью.

Его отец принадлежал к самому распространённому типу режиссёров: снял один фильм и всю оставшуюся жизнь пытался получить второй шанс. Он говорил Трюму, что, если у того есть художественные амбиции, лучше стать краснодеревщиком: никто не помешает тебе сделать красивый стул, а кто-нибудь, возможно, даже согласится за него заплатить.

Трюм почувствовал, что вот-вот расплачется.

Да, это была депрессия. Он чувствовал: чёрный пёс уже в коридоре.

Это он тоже унаследовал. Найдя отца в подвале, Трюм дал мёртвому обещание исполнить его мечту. Но когда чёрный пёс подбирался совсем близко, Трюм иногда думал, что сдержать обещание можно двумя способами, потому что у отца было две мечты. Создать нечто прекрасное. Или покинуть этот мир.

Он опустил дырявую рулонную штору.

Зазвонил телефон. Номер был незнакомым, но Трюм ответил:

— Да?

— Надеюсь, я не помешал, но…

— Я сказал, что посмотрю вечером!

— Простите? Меня зовут Роберт Брандт.

— О, прошу прощения, Брандт, я думал… Чем могу помочь?

— Я сценарист и…

— Я знаю, кто вы.

— Хорошо. У меня есть проект, который я хотел бы вам показать.

Трюм закрыл глаза. Приближалась головная боль — постоянная спутница чёрного пса.

— Послушайте, Брандт, если хотите подать заявку на финансирование, отправляйте её в институт. Там решат, стоит ли передавать её внештатному консультанту.

— Я знаю. Но поскольку вы внештатник, подумал, что могу заплатить вам за помощь в составлении заявки — чтобы повысить вероятность заинтересовать институт. Расставить нужные акценты, нажать нужные кнопки. Вы лучше других знаете, что им требуется.

— Послушайте, Брандт, с точки зрения этики…

— Я хорошо заплачу. Очень хорошо. И всё останется между нами.

Трюм почесал живот и понял, что Брандт не совсем уловил суть. Трюма беспокоила не сомнительная этика, а то, что Роберт Брандт позвонил, явно не узнав его. Не вспомнив, что тогда произошло. Неужели такое возможно?

— Послушайте, Хауген, давайте встретимся у меня сегодня в пять. Вам удобно?

Трюм снова закрыл глаза. Конечно, всё забывается. Имя он помнил, но за голосом в трубке не возникало никакого лица.

Это даже утешало: всё, абсолютно всё, рано или поздно будет забыто.

Он откашлялся.

— Подойдёт.

— Отлично. Адрес: Лунскоттвейен, сорок три. Обойдите главный дом и спуститесь к амбару под соснами. Я буду один и н-никому не говорил, что собираюсь с вами связаться. Советую и вам никому об этом не упоминать. Да, и, Хауген, буду признателен за пунктуальность.

ГЛАВА 44.

Эйстейн подобрал Харри у здания Управления полиции.

Харри сел в такси.

— Аккумулятор?

— В багажнике, — ответил Эйстейн. — Ты должен мне две тысячи.

— За подержанный аккумулятор?

— За покупку и доставку подержанного аккумулятора. Скажи спасибо или выходи.

— Если пообещаешь сказать спасибо, когда пропьёшь ту тысячу, что кладёшь себе в карман.

— Обещаю, — рассмеялся Эйстейн.

— Ладно. Огромное тебе спасибо. Поехали.

Они покатили мимо мокрого снега, лежавшего вдоль бордюров, словно глазурь.

— Судя по настроению, с этими убийствами дела неважны?

— М-м. — Харри потёр шею. — Безумие какое-то. Ни один убийца ещё не показывал нам столько, а находили мы так мало. Кроме связи между тремя убийствами, нет ни одной твёрдой зацепки. На утреннем совещании кто-то сказал, будто мы участвуем в игре в пинбол, где шар — это мы.

— Юмор, во всяком случае, — признак ума. Кстати, та женщина в «Шрёдере» показалась толковой.

— Хильде Витт.

— Витт. У тебя с ней…?

— Что у меня? Хотя забудь, ответ — нет. С чего ты взял?

— Я парень чувствительный, сам знаешь. Уловил за столом кое-какие сигналы.

Харри покачал головой.

— Сигналы, наверное, были, но у неё отношения с Олегом.

— Вот чёрт. Серьёзно?

— Да. Но молчи.

— Разумеется. Как я мог так ошибиться? Хотя теперь, когда ты сказал, понятно, почему он сидел такой тихий. Он же отец маленьких детей. Надеюсь, это скоро пройдёт.

— Вряд ли. То есть у него вряд ли. У неё, уверен, всё иначе.

— Почему?

— Просто ощущение. Могу ошибаться, но, по-моему, она пироманка.

— Ага, я знал парочку таких! Думаю, дело в ощущении власти. Такие люди когда-то испытали бессилие. Когда-то голодали и с тех пор словно лишились кнопки «стоп», когда дело касается еды. Ты знал, что дед Башмака во время войны сидел в Дахау? Он рассказывал: когда американцы их освободили, он и остальные заключённые попытались им поаплодировать. Но они были так истощены, что на ладонях почти не осталось мяса и хлопки не издавали звука. Беззвучные аплодисменты, понимаешь? А когда дед Башмака умер, он был таким толстым, что, скорее всего, от этого и умер. Вот что происходит с пироманами — и мужчинами, и женщинами. Из бессилия — к власти. Они не могут устоять перед возможностью стать режиссёрами. Но им всё время нужны новые драмы, которые можно режиссировать.

— М-м. Олег говорит, что уйдёт от Хельги.

— Вот это да. Он не понимает, что Витт бросит его, как только сжигать будет больше нечего. И что ты сделаешь?