Вирджинец: Всадник равнин, стр. 1
Annotation
«Вирджинец» Оуэна Уистера (1902) — книга, с которой родился жанр вестерна в том виде, в каком мы его знаем и любим. Безымянный ковбой из Виргинии, известный лишь по прозвищу, кодекс молчаливой чести, дуэль на закате пустой улицы, фраза «Когда так называешь меня — улыбайся!», разошедшаяся по всей американской культуре, — здесь родились все главные образы вестерна. Суровый Вайоминг, дружба и предательство, самосуд над старым другом-скотокрадом, трудная любовь ковбоя к учительнице с Востока Молли Вуд — роман, полвека определявший облик героя Дикого Запада. Мы подготовили не просто перевод, а подарочное издание. В книге — десять иллюстраций к ключевым сценам романа; карта Вайоминга с маршрутом в 263 мили; глоссарий ковбойских терминов; списки героев, мест и растительности фронтира; очерк «Война в округе Джонсон (1892)» — о реальных, более жестоких событиях, вдохновивших сцену суда Линча; список любимых блюд ковбойского стола; а на закуску — десять уморительных анекдотов о Диком Западе.
Вирджинец: Всадник равнин
От переводчика
Глава I Появление мужчины
Глава II «Когда ты так называешь меня — улыбайся!»
Глава III Стив угощает
Глава IV В глубь скотоводческой страны
Глава V Появление женщины
Глава VI Эмли
Глава VII Через две зимы
Глава VIII Искренняя старая дева
Глава IX Старая дева встречает неизвестное
Глава X Где родилась Фантазия
Конец ознакомительного фрагмента.
Вирджинец: Всадник равнин
От переводчика
«Вирджинец» Оуэна Уистера — книга, с которой, по сути, начался жанр вестерна в том виде, в каком мы его знаем: безымянный ковбой из Виргинии, кодекс молчаливой чести, дуэль на закате пустой улицы, фраза «Когда так называешь меня — улыбайся», разошедшаяся по всей американской культуре. Роман вышел в 1902 году и на добрых полвека вперёд определил, какими должны быть герой, злодей и пейзаж истории про Дикий Запад.
Переводить его — значит постоянно держать в голове три разных языка сразу. Есть язык самого Вирджинца и ковбоев ранчо — скупой, ироничный, нарочито неграмотный, где вместо длинного объяснения — одна точная фраза и пауза после неё. Есть язык рассказчика и Молли Вуд — правильная, чуть старомодная восточная проза с оборотами и метафорами. И есть язык самой земли — Уистер описывает Вайоминг почти как отдельного персонажа, огромного и равнодушного к людским делам. Задача перевода — не дать одному из этих трёх голосов заглушить два других: не превратить Вирджинца в говорящего по-русски мужика «с оканьем», а прерии — в скучную топографию.
Несколько переводческих решений стоит объяснить сразу. Прозвище «the Virginian» переведено как «Вирджинец» — не «виргинец» через букву «и» и не калька «виргинянин»: так это слово раньше и естественнее ложится в русскую речь и лучше держит ударение как имя. Ковбойские реалии (аркан, загон, клеймо, сгон скота) переведены там, где в русском есть точный и не режущий слух эквивалент; там, где эквивалента нет или он обеднил бы текст (маверик, чапараль), термин оставлен и поясняется по контексту либо в глоссарии в конце книги. Название реки Bear Creek передано как Медвежий ручей, а не оставлено в транслитерации — оно постоянно на слуху у героев и должно звучать по-русски естественно, как и должно звучать место, где человек живёт.
Отдельного слова заслуживает глава о суде Линча над Стивом — одна из самых суровых сцен в американской литературе о Западе. Роман не скрывает, что Уистер писал её с явной симпатией к «закону прерии» и крупным скотоводам того времени, а исторический прототип конфликта — жестокая война между баронами скота и мелкими фермерами в округе Джонсон, Вайоминг, 1892 года — был куда грязнее и неоднозначнее, чем показано в книге. Я не сглаживал и не «поправлял» позицию автора: у читателя есть право увидеть текст 1902 года таким, каким он был написан, и самому решить, что он об этом думает.
Десять иллюстраций, глоссарий ковбойских терминов и списки действующих лиц, мест и растительности фронтира в конце книги — не часть оригинального издания Уистера, а дополнения к этому переводу, чтобы читателю было удобнее держать в голове огромный мир, который автор строит на трёхстах с лишним страницах. Приятного чтения.
Владимир Давыдов
Схематическая карта мира романа
Глава I Появление мужчины
Встреча в Медисин-Боу
Какое-то занятное зрелище притягивало к окну и мужчин, и женщин; и я, поднявшись, тоже прошёл через вагон посмотреть, в чём дело. У путей был загон, вокруг него — смеющиеся мужчины, внутри — вихрь пыли, а в этой пыли — лошади: они метались, сбивались в кучу, уворачивались. Это были ковбойские мустанги в загоне, и одного из них никак не могли поймать, кто бы ни бросал лассо. У нас было вдоволь времени полюбоваться этим зрелищем: наш поезд остановился, чтобы паровоз набрал воды из бака, прежде чем подтянуть нас к платформе Медисин-Боу. К тому же мы опаздывали на шесть часов и изголодались по каким-нибудь развлечениям.
Пони в загоне был хитёр и скор на ногу. Видали вы когда-нибудь, как опытный боксёр следит за противником спокойным, неотрывным взглядом? Таким же взглядом этот мустанг провожал каждого, кто брал в руки лассо. Человек мог делать вид, что рассматривает погоду — а погода стояла славная, — или с преувеличенным интересом разговаривать с соседом: без толку. Пони видел его насквозь. Ни одна уловка его не обманывала. Этот зверь был настоящим знатоком света. Его немигающий глаз не отрывался от лукавого противника, а серьёзность его лошадиной физиономии превращала происходящее в высокую комедию. Лассо взлетало в его сторону — но мустанг уже был в другом месте; и если лошади умеют смеяться, в том загоне царило истинное веселье. То мустанг делал круг в одиночку, то в один миг проскальзывал к своим товарищам, и вся ватага, точно стая игривых рыб, проносилась по загону, взбивая мелкую пыль и (сдаётся мне) хохоча во всё горло. Сквозь стекло нашего пульмановского вагона до нас долетал глухой стук их озорных копыт и крепкая, добродушная брань ковбоев.
Тут я впервые заметил человека, что сидел на высоких воротах загона и наблюдал за происходящим. Он спустился вниз — плавно, легко, извиваясь, как тигр, будто мышцы текли у него под кожей. Остальные явно раскручивали лассо, кое-кто заносил его аж до плеча. Я не видел, чтобы этот хоть шевельнул рукой. Он словно держал верёвку низко, у самой ноги. Но, точно внезапно метнувшаяся змея, петля вдруг вылетела на всю длину и упала точно в цель; и дело было сделано. Пойманный мустанг входил в загон с видом кротким, точно у церковных дверей, а наш поезд тем временем медленно подкатывал к станции, и один из пассажиров заметил:
— Этот человек знает своё дело.
Но рассуждения пассажира об искусстве лассо мне пришлось пропустить мимо ушей: Медисин-Боу был моей станцией. Я простился с попутчиками и сошёл, чужаком, на этой великой скотоводческой земле. И здесь, не прошло и десяти минут, я узнал новость, из-за которой почувствовал себя чужаком по-настоящему.
Мой багаж пропал; он не пришёл с моим поездом; он блуждал где-то среди тех двух тысяч миль, что остались позади. А в утешение носильщик заметил, что пассажиры часто отбиваются от своих сундуков, но по большей части сундуки со временем их находят. Одарив меня этим ободрением, он со свистом занялся своими делами, оставив меня торчать посреди багажного отделения Медисин-Боу. Я стоял покинутый среди ящиков и коробок, тупо сжимая квитанцию, голодный и покинутый. Я глядел в дверь на небо и равнину, но не видел ни антилоп, сиявших среди полыни, ни великого закатного света Вайоминга. Досада ослепила меня для всего, кроме моей обиды: я видел лишь пропавший сундук. И бормотал уже вслух: «Что за богом забытая дыра!» — как вдруг снаружи, с платформы, донёсся неторопливый голос: