Вирджинец: Всадник равнин, стр. 2

— Опять жениться? Да брось ты!

Голос был южный, мягкий, тягучий; и тотчас в ответ раздался другой — треснутый, брюзгливый:

— Никакое не «опять». Кто сказал «опять»? Кто тебе наболтал?

И первый голос продолжил ласково:

— Да твой воскресный костюм мне и наболтал, дядюшка Хьюи. Он о свадьбе кричит во весь голос.

— Не твоя печаль! — огрызнулся дядюшка Хьюи с пронзительным жаром.

А тот мягко продолжал:

— А перчатки эти — не те же, что на последней твоей свадьбе были?

— Не твоя печаль! Не твоя печаль! — уже завопил дядюшка Хьюи.

Я успел позабыть о своём сундуке; тревога отступила; я осознавал закат и не желал ничего, кроме продолжения этого разговора. Ничего подобного мне в жизни слышать не доводилось. Я подошёл к двери и выглянул на перрон.

Там, привалившись к стене, беспечно стоял стройный молодой великан — красивее любой картинки. Широкополая мягкая шляпа была сдвинута на затылок; свободно повязанный тускло-алый платок сползал с шеи; большой палец небрежно зацепился за патронташ, наискось перепоясывавший бёдра. Он явно проделал долгий путь откуда-то из-за необъятного горизонта — об этом говорила пыль на нём. Сапоги были белы от неё. Рабочие штаны серы от неё. Обветренный румянец его лица проступал сквозь эту пыль тускло, как спелые персики просвечивают на деревьях в засушливый год. Но никакая дорожная пыль, никакая потёртость одежды не могли затмить того сияния, что исходило от его молодости и силы. Старик же, на чей нрав так метко действовали его слова, был причёсан и вычищен до блеска, жених — метёный и прибранный; но увы старости! Будь я невестой — выбрала бы великана, со всей его пылью.

С стариком он ещё далеко не покончил.

— Да у тебя ж на каждой жилке свадебный наряд висит! — протянул он теперь с восхищением. — Кто на этот раз счастливица?

Старик будто задрожал.

— Говорю тебе, никакой другой не было! Мормоном меня выставить хочешь?

— Да я ж...

— Мормоном меня назвать? Тогда назови жён. Назови двух. Назови хоть одну. А ну!

— ...ту вдовушку из Ларами, что тебе обещала...

— Тьфу!

— ...только доктор ей вдруг велел на юг, в тёплые края, и...

— Тьфу! Врёшь ты всё.

— ...так что только лёгкие её меж вами и встали. А потом ты чуть не сошёлся с Кошкой Кейт, только...

— Говорю тебе, врёшь!

— ...только её повесили.

— Где тут жёны во всём этом? Покажи жён! Ну-ка!

— А та кукурузная пышечка из Роулинза, которой ты канарейку подарил...

— Не женился на ней. Не женился...

— Да ты уж почти дошёл до дела, дядюшка! Она ж тебе то самое письмо оставила — как вышла замуж за молодого карточного игрока за день до вашей с ней свадьбы, и...

— Да ну тебя, сопляк, ты ещё ничего не...

— ...и как она так и не забыла канарейку кормить.

— Развелось в этих краях сопляков, — заявил старик убийственно. — Гибнет страна.

Это сокрушительное суждение явно его удовлетворило. Он моргал глазами в новом предвкушении. А его высокий мучитель продолжал с неизменно серьёзным лицом и голосом нежной заботы:

— А как здоровье той несчастной...

— Вот-вот! Сыпь оскорблениями! Сыпь на больную, страждущую женщину! — глаза его заблестели от боевого удовольствия.

— Оскорбления? Да что вы, дядюшка Хьюи!

— То-то и оно! Оскорбления, и всё тут!

— Да я страх как обрадовался, когда она начала память вспоминать. В последний раз слыхал — почти всё обратно вспомнила. И отца, и мать вспомнила, и сестёр с братьями, и друзей, и счастливое детство, и всё на свете — окромя твоего лица разве что. Ребята уж ставки делали, что и это вспомнит, дай срок. Но, думается, после такой страшной хвори это уж было бы чересчур.

Тут дядюшка Хьюи выдернул маленький свёрток.

— Вот и видно, много ты понимаешь! — прокудахтал он. — Гляди сюда! Вот моё кольцо, что она мне обратно прислала, — слишком, вишь, расстроена для свадьбы. Так что, не помнит она меня, а? Ха-ха! Говорил же — врёшь ты всё.

Южанин вложил в голос ещё больше тревоги.

— Так ты это кольцо прямиком следующей понесёшь! — воскликнул он. — Ой, не женись снова, дядюшка Хьюи! На что она вообще, женитьба-то?

— На что? — эхом отозвался жених с презрением. — Хм! Вот вырастешь — иначе думать станешь.

— Известное дело, буду думать иначе, когда возраст мой станет иным. У меня сейчас мысли, какие двадцати четырём годам положены, а у тебя — какие шестидесяти.

— Пятьдесят! — взвизгнул дядюшка Хьюи, подпрыгнув на месте.

Южанин заговорил с тоном раскаяния.

— Ну надо же, забыл, что тебе пятьдесят, — пробормотал он, — когда ты это ребятам последние десять лет так старательно втолковывал!

Видали вы когда-нибудь какаду — белого, с хохолком, — оскорблённого до ярости? Птица вздыбливает все перья до единого. Так и дядюшка Хьюи, казалось, весь раздулся — одеждой, усами, седой шерстистой бородой; и, не говоря более ни слова, взошёл на подошедший тем временем восточный поезд, который как раз прибыл с запасного пути, чтобы его увезти.

Впрочем, не потому он не ушёл раньше. В любой момент он мог укрыться в багажном отделении или отойти на почтенное расстояние, пока не подойдёт его поезд. Но старик, видно, находил в этом дразнении какую-то отраду. Он достиг того неизбежного возраста, когда всякому лестно, что его вообще связывают с амурными делами, пусть даже так.

Вместе с ним восточный поезд медленно удалился в ту даль, откуда я сам приехал. Я глядел ему вслед, пока он шёл своей дорогой к далёким берегам цивилизации. Он удалялся в бескрайней пучине пространства, пока не осталось от его присутствия ничего, кроме зыбкой нити дыма на вечернем небе. И тут мысли мои вновь вернулись к пропавшему сундуку, а Медисин-Боу показался мне пустынным местом. Что-то вроде корабля покинуло меня на чужом берегу; пульман преспокойно пыхтел домой, в порт, а я — как мне было теперь искать ранчо судьи Генри? Где в этой безликой глуши искать Санк-Крик? Ни ручья, ни воды вообще не текло здесь, насколько я мог видеть. Хозяин писал, что встретит меня на станции и отвезёт к себе на ранчо. Вот и всё, что я знал. Его здесь не было. Носильщик его в последнее время не видел. Ранчо почти наверняка было слишком далеко, чтобы дойти пешком, да ещё на ночь глядя. Мой сундук... — я поймал себя на том, что всё ещё уныло гляжу вслед исчезнувшему восточному поезду, и в тот же миг заметил, что высокий человек серьёзно смотрит на меня — так же серьёзно, как смотрел на дядюшку Хьюи на протяжении всего их примечательного разговора.

Видя, что его взгляд остановился на мне, а большой палец всё так же зацеплен за патронташ, я невольно припомнил кое-какие тревожные рассказы путешественников об этих краях. Теперь, когда дядюшка Хьюи уехал, не занять ли и мне его место — не пригласят ли, к примеру, и меня сплясать на перроне под музыку метко пущенных выстрелов?

— Полагаю, я как раз вас и ищу, сэр, — заметил теперь высокий человек.

Глава II «Когда ты так называешь меня — улыбайся!»

«Когда ты так называешь меня — улыбайся!»

Мы не можем видеть себя так, как видят нас другие, — иначе я знал бы, какой вид приобрёл при этих словах высокого человека. Я промолчал, не зная, что сказать.

— Полагаю, я как раз вас и ищу, сэр, — учтиво повторил он.

— Я ищу судью Генри, — ответил я теперь.

Он подошёл ближе, и я увидел, что ростом он вовсе не великан. Не более шести футов. Это дядюшка Хьюи заставил его казаться исполином. Но во взгляде его, в лице, в поступи, во всём его облике было нечто властное, что не могло не почувствовать — думаю — ни мужчина, ни женщина.

— Судья послал меня за вами, сэр, — пояснил он теперь своим учтивым южным голосом и протянул мне письмо от моего хозяина. Не будь я свидетелем его насмешливого представления с дядюшкой Хьюи, я счёл бы его вовсе не наделённым подобным даром. Ничто внешне в нём не выдавало ничего, кроме той серьёзности, серьёзнее которой трудно кого-либо встретить. Но я всё видел; и потому, вообразив, словно знаю его, несмотря на его облик, будто я, так сказать, посвящён в его тайну и вправе ему подмигнуть, я тотчас взял тон непринуждённости. Так приятно было держаться непринуждённо с этим рослым незнакомцем, который вместо того, чтобы стрелять вам в пятки, весьма учтиво вручил письмо.