"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 830
«Нет же, не в такой же. Вот тропа, и я не знаю, что будет за поворотом! Это испытание! В пасть вам ноги! Я не буду молить о помощи, мне нравится мой хвост!»
А за поворотом пространство расширилось и открылся извилистый луг. Сомнительно, чтобы по нему можно было убежать от волков, но Мушкила мог прилично оторваться, чтобы… дальше продолжить гонку. А сама тропа уходила вправо вверх по косогору, где выше, на небольшой ровной площадке стояло старое ветхое приземистое здание из камня. Даже отсюда виднелись прорехи в кровле. Нежилое.
Почему Мушкила выбрал это здание он объяснить себе не мог. Добежав до каменной постройки, он остановился у входа. Волки ещё больше отстали, замедлившись при виде человеческой постройки.
Двухстворчатые толстые двери были приоткрыты. Было тихо. Удивительно, что двери висели на петлях, на которые до сих пор никто не позарился. Ведь железо. Мушкила осторожно просунул голову в помещение, не имевшее окон, но освещаемое солнцем через прорехи в крыше. Убедившись, что никого, кто мог бы его выгнать в постройке не оказалось, он смело вошёл и мордой прикрыл створки дверей за собой. Замерев, словно призадумавшись, Мушкила развернулся к дверям задом и, оперев круп на двери, улёгся на пол, заблокировав своей тушей двери. Жеребец устало закрыл глаза, но тут же открыл, заметив необычное. На противоположной стене на освещённом лучами солнца пятне висел, скособочившись, старый деревянный крест.
«Храм?»
Из тёмного угла на свет вышел Бертран. Он обнимал на груди котомку, в которой угадывались очертания свёртка с книгой. В широко раскрытых глазах бывшего монаха плескался ужас.
Мушкила же все остатки сил потратил на борьбу с волками и не имел ни сил, ни желания атаковать. Всё, на что он был сейчас способен, — изображать мнимое спокойствие и демонстрировать угрозу. Но лёжа. За дверью скреблись и рычали волки. Так что непонятно, какая угроза действовала на Бертрана сильнее.
— Что тебе нужно от меня, конструкт? — спросил слабым голосом Бертран.
«Камни» в голове Мушкилы завертелись в бешеной карусели. «Камни» впервые настойчиво «выли», и это отдавалось болью. В глазах жеребца потемнело. Он угрожающе захрипел, стараясь не выдать слабость. Бертран такую реакцию понял по-своему.
— Па́тер но́стер, кви эс ин цэ́лис, санктифицэ́тур но́мэн Ту́ум. Адвэ́ниат рэ́гнум Ту́ум. Фи́ат волю́нтас Ту́а…– стал молиться Бертран (66). Страх покинул его, слова молитвы наполняли его решимостью. — Кво́ниам Ту́ум эст рэ́гнум эт ви́ртус эт гло́риа ин сэ́куля. А́мэн. Изыди!
Молитва подействовала, но не так, как ожидал Бертран. Волки пропали. А через некоторое время сверху прозвучало:
— Они оба тут!
Икац, забравшийся на крышу здания, заглянул в прореху кровли. От звука его голоса Бертран рухнул на колени. Мушкила нашёл в себе силы отодвинуться от двери и в неё просунулся Кепа.
— Подлый вор! — Кепа отобрал котомку у Бертрана. Не для сохранности имущества, просто Бертран прикрывался ею от сыпавшихся ударов. Вскоре к Кепе присоединился Икац. Впрочем, васки били Бертрана не смертным боем и недолго. Не увечили, понимали, что вора будут казнить, так к чему лишние муки. Не по-христиански это. Бертран не молил о пощаде, молча терпел побои. Мужественно.
Санча с Зумаром появились к тому моменту, когда Кепа с Икацом уже подустали лупцевать Бертрана, связали ему руки сзади, а из той же самой веревки, от которой освободили его несколько дней назад, Икац связал петлю, вдел в неё голову Бертрана, другой конец перебросил через ветхую балку и проверял, наваливаясь весом, выдержит ли?
Санча метнулась к Мушкиле, а Зумар поспешил помогать братьям.
— Вы с ума сошли? — Санча окрикнула своих гвардейцев, разглядев, чем они занимаются. Девушка протянула руку, указывая на покосившийся крест. — В храме?
Васки смутились настолько, что даже переглядываться не решились. Настолько им стало стыдно смотреть друг другу в глаза. Но братья есть братья, не сговариваясь, они схватили тушку Бертрана и поволокли его наружу.
Только теперь Бертран открыл рот:
— Ваша милость, отриньте договор! Не губите свою душу! Бога ради! Всё, обещанное им, ложь! Не губите свою душу!
Васки выволокли вопящего Бертрана. Санча погладила морду Мушкилы между глаз, пообещала ему вернуться и вышла из здания вслед васкам.
Васки споро нашли подходящее деревце и поставили под ним Бертрана, ожидая домину.
— Ты подлый вор и отравитель! — Санча встала в трёх шагах от Бертрана.
— Грешен, Ваша милость, хотя украл не у Вас и отраву положил лошадям, чтобы ослабели, но не померли! Но это ничто по сравнению с Вашим грехом! Откажитесь от договора с конструктом, пока не поздно! — прошамкал Бертран разбитым ртом.
— Про какой договор ты говоришь и что за конструкт?
— Ваш жеребец — конструкт! Исчадие дьявола, вестник Сатаны! Конструкт обещает вечную жизнь, больше он ничего не может. Не бессмертие, вечную жизнь в возрождении. Даже если то не ложь, Вы обречёте себя на вечные муки без всякой надежды на спасение! Одумайтесь, Ваша милость!
— Ты меня перед смертью задурить хочешь? — сделала шажок вперёд Санча.
Голос Санчи прозвучал так безжизненно, что Бертран понял, следующие слова будут приказом его повесить. А ещё Бертран понял, что ошибался. Санча не имела ни малейшего представления о природе своего жеребца!
— Вы с конём так хорошо понимаете друг друга, и я подумал, что вы уже договорились. Таких лошадей не бывает, Вы же понимаете это? Он разумен! Я уверен, он читает Евангелие, стоя над Вашим плечом! Он лишь притворяется!
— Да, он необычный, — согласилась Санча, — Мушкила разумен, но не потому, что он исчадие ада, а потому что ангел! Мой ангел-хранитель!
Глаза Бертрана, наливающиеся гематомами, снова широко открылись, как и его рот в полнейшем изумлении.
Санча хмыкнула на такую реакцию Бертрана и, внезапно подобрев, спросила:
— Так зачем тебе книга? Ты не взял серебро!
— Я делал списки с книг в монастыре, но я хочу перевести Писание, чтобы оно было доступно простым людям, не ведающим латинского. А ещё я слышал, что сарацины пишут свои книги на шатби (67), который сами же и делают. Шатби сильно дешевле пергамента. Вот я и направился паломником в королевство Леон, чтобы достать шатби для новой книги…
От такого признания даже у васков опустились руки.
— А чего сразу не сказал? — спросил Зумар.
— Конструкт копыто наложил. Я его сразу понял. Таких лошадей не бывает!
— Что-то не сходится у меня, — проговорил Зумар. — Ты говоришь, что до смерти лошадей травить не хотел, а сам Мушкилу исчадием ада зовёшь? Но отравить не хочешь?
— Грех это. Убийство животного — тоже грех. Мушкила не родился конструктом. Конструкт вселяется в живые существа ненадолго. Приносит свою весть или заключает договор и исчезает. За что же коня губить?
— Как же он весть свою принесёт, если говорить не в состоянии? Не путаешь ли ты всё, монах? — Санча тоже попыталась поймать Бертрана на противоречии.
— То мне самому странно, Ваша милость, но, должно быть, есть способ! Опять же никто несовершенен, кроме Бога. Ошиблась, бестия? Но что от Вас ему надо, ума не приложу!
— А что надо твоему конструкту?
Бертран с укоризной посмотрел на Санчу, но проглотил «твоего конструкта». Впрочем, укора Санча всё равно не заметила — лицо Бертрана уже превратилось в один сплошной отёк.
— Боль, страдания и смерть. Вот что ему нужно. И побольше.
«И поменьше праведников», — подумал Бертран, но вслух говорить не стал.
«Камни» снова наслали Мушкиле видение. Он снова чувствовал себя двуногим. Ему было также плохо, сердце колотилось, глотку стягивал спазм, во рту ощущалась горечь яда. Он выпил яд. Он не отводил глаз от лежащего на полу кубка. Его голову обнимала молодая женщина и плакала. Её горячие слёзы падали на его лицо, и она шептала:
«Тата, ноли мори! Ноли мори!» (68)
Марат Дочкин
Хроники аргамака: Еретик
Глава 1
Обессиленный Мушкила так и остался лежать у входа. Периодически он впадал в забытье, и тогда его посещали ви́дения «камней». Иногда он просто спал и тогда видел свои обычные лошадиные сны. Что снится лошадям? Кто же его знает. Мушкила всё же необычный конь. Ему снилась сочная трава, тёплая река с прозрачной водой, табун… кобыл. У реки ему привиделся дом. Когда Мушкила, ведомый любопытством, подошёл к нему, из дома вышел Мустафа. Однако друг не был рад ему. Мустафа хмуро на него посмотрел и, положив руку на морду, отвернул её в сторону. «Уходи, тебе не сюда», — сказал Мустафа.