"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1089
Артурец на это ответил, что ворочать он всё равно будет по флагману. Балтиец открыл рот и закрыл.
Начальник миноносцев наклонился над картой, не выпуская костыля, положил палец на банку мористее Эллиотов и повёл им к весту, показывая, где она кончается. Все смотрели туда. О колоннах больше не говорили.
Под конец Макаров прошёлся вдоль стола и остановился напротив меня — впервые за совет:
— Дивизион готов, капитан второго ранга?
— Готов, ваше превосходительство.
Макаров уже смотрел в карту. Больше меня ни о чём не спросили.
Расходились молча. На палубе меня догнал Рожественский — на ходу, не замедляя шага:
— Ваш дивизион получит ночь, Маринин. Готовьте людей к тому, о чём просились в Камрани.
Катер бежал к «Сторожевому» по тихой воде, и я смотрел на свой дивизион — двенадцать тёмных силуэтов на внешнем рейде. Крайним к весту стоял «Блестящий»: новую стеньгу его я узнал бы теперь из тысячи — она была на полсажени короче старой, мастеровые срезали по живому.
Вечером я собрал командиров смен на четверть часа, без бумаг. Говорить оказалось нечего. Мы выпили чаю, помолчали, и дьякон, поднимаясь, высказал общее одним своим басовым словом: «Пора».
Ночь на рейде стояла работой: принимали последние снаряды и мины, сдавали на транспорты лишнее — бумаги, сундуки, всё, чему в бою не место.
Он примет бой. Ему нечем ждать. Завтра мы выходим первыми.
Глава 16
Канун
Перед съёмкой с якоря я сходил на «Громкий» — посмотреть, чем «Камчатка» залатала ему полубак за сутки. Заплаты держались: шов положен внахлёст, прочеканен и закрашен суриком, и на свежей краске ещё оставались отпечатки чьих-то пальцев.
Списанных свозили последним катером. Семь фамилий я подписал накануне вечером и думал, что этим дело кончилось.
Крапивин дождался меня у трапа — стал с той стороны, где я не мог его миновать, и дороги не заступал. Левая кисть у него была забинтована по запястье и лежала в косынке; правую он поднял к бескозырке чисто: локоть на месте, пальцы вместе.
— Ваше высокоблагородие. Прошусь обратно.
— Списан, — сказал я. — Фельдшер написал: пальцы.
— Пальцы левой. — Он повернул забинтованную руку ко мне ладонью вверх, будто подавал бумагу. — Штурвал я держал правой всю ночь. И довёл.
Он вообще ничего больше не сказал — стоял и ждал, пока я найду, чем ответить. За его спиной, тремя саженями выше, начальник миноносцев переносил вес на здоровую ногу и осматривал в бинокль пустой ещё горизонт. Крапивин туда не оглянулся ни разу.
— Начальника миноносцев с осколком в бедре везут в бой, — сказал он наконец. — А меня с пальцами — на берег.
— Списан.
Я сошёл по трапу в катер и приказал отваливать.
Последняя почта догнала нас уже на ходу — у самого прохода, где катера дочищали десятую, недобранную вчера долю створа. Почтовый катер шёл наперерез, отчаянно дымя, и с него махали мешком, как флагом; принимать пришлось на малом, с рыска, и старший офицер ворчал, что почта выберет время утонуть красиво. Мешок оказался тощим — эскадра своё отписала ещё с транспортами, — но в нём, среди казённых пакетов, нашёлся серый конверт с артурским штемпелем, надписанный рукой, которую я узнал раньше, чем прочёл.
Внутри был один лист, и на листе — три строки карандашом, торопливых, без обращения, будто она дописывала на почтовой стойке, когда окно уже закрывали:
«Говорят, у вас скоро большое дело. Не отвечайте, только вернитесь. Оба кольца ждут — моё на шнурке, ваше в комоде, и им скучно врозь».
Я перечитал трижды, сложил лист вчетверо и убрал под обложку дивизионной тетради — между таблицей циркуляций и расчётом ночного залпа.
Катер ещё держался у борта, и минута на ответ у меня была. Я достал записную книжку, отвернул чистый лист и надписал его сверху её именем — дальше карандаш встал. «Вернусь» было тем словом, которого я не знал; «здоров, все живы» годилось для казённой графы и никуда больше. Я простоял над листом ровно столько, сколько мне дали, — пока с борта не крикнули, что катер отваливает.
Лист остался в книжке: надписанный, пустой.
Почтовый катер, приняв нашу исходящую, торопился к «Камчатке», а за ним закрывался и рейд. Флот выходил.
Он выходил четыре часа; ещё в апреле такой выход занял бы день. Броненосцы вытягивались двумя колоннами, между ними — транспорты и «Камчатка», крейсера раздвигались завесой, и поверх всего этого, по флангам, сновали мы — дивизион держал ближнюю дугу, и я с мостика «Сторожевого» видел весь ордер разом. Крутиков со своими катерами кланялся тралами у прохода до последнего вымпела; когда «Сторожевой» проходил мимо, он выпрямился и снял фуражку перед своей водой: она была чиста.
Эллиоты уходили за корму весь день и никак не могли уйти. Здесь дивизион учился ходить в темноте, здесь его латали, здесь он потерял шестерых и получил имя. На сигнальной горе, у вышки, толпились остающиеся — береговая команда, мастеровые с «Камчатки», ходячие из лазарета в серых халатах, — и махали нам, кто чем: бескозырками, костылями, просто руками. Крапивина я разглядел с мостика по белой косынке: он стоял с краю, у самой вышки, и махал правой. Салютовать им было не по чину и не по средствам; дьякон нашёлся первым — «Блестящий», проходя под горой, выстроил команду во фронт лицом к берегу, и весь дивизион, смена за сменой, повторил. С горы, говорят, замахали вдвое.
К полудню завеса встала по местам, и работа съела прощание: пары ровно, дистанции по своду, сигнальные вахты удвоены.
Дугу я гонял с полудня.
Ночью семафора не будет. Будут пеленги, счёт и вера в соседа.
Первый сбор — девять минут. Второй — семь.
На третьем дуга не сошлась. «Расторопный» взял семафор с опозданием на два счёта и вылез на полкабельтова. Концевые смяли интервал.
— Ещё раз.
Четвёртый — восемь минут. «Расторопный» опять поздно.
— Ещё раз.
Пятый. Сигнальщик на крыле махал флажками уже без голоса: счёт он сипел себе под нос. Я слышал этот сип. Я его не остановил.
Со «Смелого» замахали. Сигнальщик прочёл и доложил чужие слова ровно:
— «Смелый»: «Смены те же, что ночью».
Огарёв никогда не пускал семафора без шутки. Шутки не было.
— Ответ: «Понял». — Я подождал счёт. — Ещё раз.
Шестой сбор дуга взяла за три минуты сорок. Ни запроса, ни переспрошенной цифры. «Расторопный» пришёл вовремя и лёг в линию с точностью до сажени.
Он лёг на чужое место. Соседний вымпел подвинулся молча.
Я стоял на крыле и смотрел на ровную дугу минуты полторы.
— Довольно, — сказал я. — Отбой.
Сигнальщик опустил руки. Голоса у него не было до вечера.
Смотр Макаров назначил в море, на переходе: ни лишнего часа на рейде, ни парадного построения. Флот шёл боевым ордером, и флагман просто прошёл вдоль него.
«Петропавловск» вышел из головы колонны и покатился под ветер, вдоль линии, в двух кабельтовых. Команды выстроились вдоль бортов — во фронт, по-парадному, но в рабочем: Макаров запретил чистое бельё беречь на смотр, бельё берегли на бой. Сам он стоял на крыле мостика, в походном сюртуке, простоволосый — фуражку держал в руке, — и подолгу смотрел на каждый корабль, как смотрят в лица.
«Ура» началось с головных броненосцев — с артурцев, с тех, кто год назад отбивал у этой воды право на себя. Оно покатилось по линии на зюйд, корабль за кораблём, и где-то на середине линии — на «Ослябе», кажется, или уже на броненосце «Орёл» — я перестал слышать разницу. Год эти люди шли друг к другу с двух концов земли, ругались из-за угля, мерились выучкой, дразнились «дачниками» и «каторжанами», и вот теперь одно сплошное «ура» стояло над водой от головы до хвоста линии. Разницы не стало. Стал флот.
Дивизиону флагман достался последним — мы держали дугу мористее, и «Петропавловск» дотянулся до нас, когда линия уже отгремела. Двенадцать миноносцев — малый народ, нас и с борта-то видно вполглаза; но Макаров прошёл вдоль дуги так же неспешно, как вдоль броненосцев, и дивизион орал ему в двенадцать глоток — я орал со всеми, забыв, что начальникам положено беречь голос. У «Громкого», где на мостике стоял, опираясь на принайтовленный к поручню костыль, начальник миноносцев, Макаров поклонился с крыла мостика — коротко, на один счёт, как кланяются равному.