"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1088

Второго прижал «Громкий». Прижал — и получил. Два снаряда в полубак. Звон железа через воду. Крик — короткий, будто заткнули.

Дальше я не видел ничего. Отсветы. Полосы по воде. Чужая корма, вспухшая огнём. Вспышка. Пауза. Вспышка. Я считал вспышки и ждал рупора.

Рупор молчал. Дольше, чем нужно.

Рупорный голос начальника миноносцев я слышал через воду сам — он командовал смене отход и сбор, и к третьей фразе голос сел, а к пятой выправился злостью. Доклад пришёл ровный, по всей форме, только с паузами не там, где положено дышать:

— Заградитель выброшен на отмель… горит. Створ чист до половины… «Громкий» боеспособен. Раненых трое… в том числе… — пауза, и дальше со злостью на собственную слабость: — В том числе командир смены. Осколок в бедро. С мостика не сойду, не дождутся.

Счёт я сложил про себя. Створ — наполовину. «Громкий» — на ходу. Командир смены — на ногах, злостью. Силуэтов на сборе — четыре. Все четыре.

Смена Огарёва к трём часам дожала веер: тот огрызнулся напоследок торпедами с предельной дистанции — следы их прошли ничьей водой, никого не задев, — и стёк на зюйд.

Третьей волны не было. К четырём утра море вокруг Эллиотов опустело; заградитель на отмели выгорел носом, осел и дымил до рассвета.

Утро подвело итог.

Заградитель — корма его так и не занялась — дал главное: пленных. Их было одиннадцать — обгорелых, мокрых, замотанных в наши одеяла; фельдшер перевязывал их в лазарете «Камчатки», в том же отсеке, где лежали наши.

Кочегары оказались китайцы с Пудуна, нанятые в Шанхае «на угольные перевозки», и старший у них был жилистый седой старик с руками, до локтя исписанными угольными шрамами, — такими руками берут лопату. Он лежал третьим от переборки, между нашим комендором с обожжённой спиной и своим же кочегаром, которому фельдшер только что срезал с ноги остатки штанины, и смотрел в подволок. Переводчик присел к его койке на корточки; я стал в ногах, потому что стула в отсеке не было, а если бы и был, я бы в этом отсеке не сел.

Первые полчаса старик отдавал нам одни числа: сколько угля брали в Мозампо, сколько платили, за сколько нанимались, — числа он помнил все, до последнего доллара, и выговаривал их ровно и зло.

— Втрое против берегового обещали, а за месяц не заплатили ни разу. Говорят: после дела.

Он сказал это «после дела» так, что мне не понадобился переводчик, — а я стоял в ногах его койки ровно затем, чтобы предложить ему то же самое: скажи сейчас, получишь после — после дела, после войны, когда-нибудь. Обещал я, положим, по конвенции; только конвенция в этом отсеке не лежала, а лежал он, и своего у меня для него не было ничего, кроме одеяла, в которое его завернули.

Я спросил про того, кто их нанимал и кто вёл у них всё минное хозяйство, — и старик отвернул лицо к переборке. Так мы простояли минуты три; фельдшер за спиной резал бинт, кто-то из наших просил пить, и никто в этом отсеке никуда не торопился — торопился один я.

Потом старик спросил — коротко, не поворачивая головы.

— Спрашивает, повесят ли их.

— Кормить будут по матросской даче, как своих, а кончится война — отпустим по домам.

Переводчик перевёл; старик повернулся и посмотрел на меня. Потом приподнялся на локте, насколько позволяли ожоги, поклонился — коротко, вежливо, — и начал сдавать дела.

Сдавал он обстоятельно: с оговорками, с поправками на память, останавливаясь после каждой приметы и проверяя по моему лицу, довольно ли, или доставать ещё.

— Немолодой, — переводчик выкладывал их по одной, как выкладывают товар. — Сапоги морские, не по погоде: в Шанхае, в мае — в сапогах. О сроках торговался, как приказчик: всё про дни. Сахар грыз передними зубами — брал из жестянки, грыз и запивал чаем.

— В Мозампо сошёл на берег перед самым выходом; сказал: дальше сами, у него много работы.

Я записал приметы, поблагодарил старика по-русски — он понял без переводчика — и вышел на палубу.

Человек моего ремесла снова уходил за полшага до встречи. Но теперь за ним оставался след из вещей: обгорелые минные клетки заградителя — те самые «длинные ящики» пудунских ночей, — да жестянка сахара в уцелевшей кормовой каюте, начатая и брошенная. Одинцов, составлявший опись трофеев, дошёл до этой жестянки и повернул ко мне лист. Мы не сказали ничего. Жестянку он вписал в опись отдельной строкой, и я поставил рядом свою подпись.

Свежие банки на створах тралили до полудня — катера с артурской парой тралов Шульца работали под прикрытием «Баяна». Восьмую мину Крутиков поднял сам и минёрам не отдал: сидел на банке катера, мокрый по локоть, и перебирал минреп через ладонь.

— Меряли, — сказал он. — У этой и у той, что перед ней, — одно и то же. До вершка. Мы так не выверяем: мы кладём по таблице и надеемся на прилив. Рука мастера.

Он смотал минреп и положил рядом с собой.

— Одного не сделал. Тут бы на сажень глубже — и не подняли бы мы её сегодня.

Северный створ Крутиков к вечеру честно объявил чистым «на девять десятых»: последнюю десятую съедала малая вода, и дочищать предстояло уже на выходе, перед самым строем. Я спросил, нельзя ли поставить в графу единицу. Он ответил, что поставить можно и что тогда эту единицу будет вытраливать завтрашний строй.

«Всё — к маю» его хозяева рассчитывали верно, да только май мы у них украли ещё у Цусимы.

Ночь не прошла флоту даром: побитый полубак «Громкого», семеро раненых — среди них рулевой Крапивин, которому осколком перебило пальцы на левой руке и который до конца отхода держал штурвал правой, — и одна хромота: начальник миноносцев сошёл наконец с мостика — на костыль, выданный фельдшером под расписку, — и на все уговоры лечь ответил, что койка в лазарете от него никуда не уйдёт.

Про боцманмата, который всю вторую половину дела держал его у поручня, мне рассказали только к обеду. Фамилии его в докладе не было.

Совет собрали в полдень, на «Петропавловске», и он был последним перед делом — это чувствовалось по тому, как мало говорили и как много смотрели на карту. Собрались все: оба командующих, младшие флагманы, командиры отрядов; Небогатов сидел по правую руку Макарова и делал пометки в маленькой записной книжке гимназического вида. Начальник миноносцев прибыл с костылём и на предложенный стул посмотрел так, что стул убрали.

Разведка сходилась: главные силы Того — в ста двадцати милях, идут экономическим, при них угольщики и всё его минное хозяйство, какое уцелело. Крейсера Энквиста с рассвета держали их в виду — Того не прятался. Он не торопился. Ему было некуда торопиться и некуда отступать: за спиной у него лежала Япония, которой нечем стало возить войну.

Штурманы доложили погоду на двое суток: ветер зюйд-вест три-четыре балла, к ночи стихающий, видимость хорошая. Кто-то из младших флагманов заметил вполголоса, что и погода нынче служит по нашему своду. Никто не улыбнулся.

Макаров провёл ладонью по карте — там, где мористее Эллиотов синели глубины и рыжели банки.

— Здесь, — сказал он. — Принимаем здесь, господа. На своей воде: банки — наши, глубины — наши, за спиной — свой рейд и своя мастерская. Год он выбирал нам поле — под Артуром, у Цусимы, везде. Теперь поле выбрали мы, и пусть попробует не прийти.

— Придёт — примет бой там, где мы год готовили ему встречу, — сказал Рожественский.

Точное построение — кто в линии, кто в охвате, где дивизион и когда его час — Макаров оставил до соприкосновения: «Порядок боя пишется по противнику, а противника мы увидим завтра». Спор о колоннах и курсах вспыхнул на этом же слове. Младший флагман артурского отряда — я год просидел с ним на советах и так и не спросил фамилии — попросил расписать хотя бы порядок ворочания: кто первый, на какой дистанции, в какую сторону. Ему возразил командир одного из балтийских отрядов: расписанный порядок отменится первым же попаданием, и ломать его будет хуже, чем не иметь вовсе.