"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1068

— Сколько у Макарова в строю?

— Семь эскадренных броненосцев, «Баян», четыре крейсера первого ранга. Миноносцев тридцать один, в дальнем дозоре постоянно — восемь. Верфи Артура на ходу, док принимает броненосцы.

— В Либаве мне докладывали: Артур не выстоит до Рождества. — Он смотрел не на меня, на кальки. — На Мадагаскаре пришло известие, что он пал, и трое суток эскадра жила с этим. У Сингапура английский лоцман поздравил меня с тем, что он стоит. Кому прикажете верить, лейтенант?

— Никому, ваше превосходительство. Пришлите штурманов — пусть перечертят кальки и проверят каждую цифру.

Из-за стола с картами поднялся флагманский штурман — сивый, сутулый, с измерителем, который он так и не выпустил из пальцев за весь разговор.

— Вы не обессудьте, лейтенант. — Измеритель в его пальцах отстучал о стол короткий такт. — У этой эскадры за кормой шестнадцать тысяч миль — я их мерил, — и всю дорогу нас кормили сказками про Артур — и про павший, и про живой, на всякий вкус. По всем выкладкам, какие нам читали в пути, вашей крепости полагалось пасть ещё в декабре.

— Выкладки были верные, — согласился я.

Штурман посмотрел на меня поверх измерителя — в первый раз за разговор. Рожественский разговора им не оставил.

— Сказки проверяются дозором. — Он накрыл кальки ладонью, как накрывают выигранную взятку. — Отряд зачисляю при эскадре отдельным звеном. Стоянка при миноносцах. Сами — каждое утро к флаг-капитану. Ночи ваши испытаю делом, и раньше того при штабе о них не рассказывайте: здесь сказочников и без вас довольно. Уголь и снабжение заявите сегодня же. Макарову… — Он не договорил, повёл рукой, словно стирая лишнее слово, и закончил другим: — Идите.

Утром отряд перетянулся к миноносным бочкам, и к полудню я сидел в кают-компании «Буйного», где было тесно, как в купе, а рубахи на спинах не просыхали. Собрались с трёх или четырёх «бэшек» сразу: командиры на флагмане, у стола — молодёжь и механики. Сперва разговор шёл казённый, в четверть силы.

При штабе о наших ночах говорить было не велено. Кают-компания — не штаб; казуистика вышла артурская, но я за неё держался.

Осколок я привёз с собой — тот самый, японской выделки, с рваным клеймом, вынутый из кожуха «Сторожевого» после шаньдунского прорыва. Теперь он пошёл по рукам. Брали его двумя пальцами, на вес, и передавали дальше не сразу.

— Стало быть, крейсер бил по вам с двадцати кабельтовых? — переспросил минный офицер с «Блестящего», молодой, с облупленным носом. — Ночью? По дыму?

— По дыму и по искрам из труб. Прожектора он открыл после третьего залпа, когда мы уже легли к отмелям.

— А сети? Правду говорят, что тралите собственными сетями?

— Неправду. Сетями рыбу ловят.

— Ход? — спросил пожилой механик «Буйного», с руками в несводимой угольной черни. За весь час это был первый его вопрос.

— Шесть узлов. На седьмом трал всплывает и идёт над миной поверху.

— Шесть, — повторил он и больше ничего не прибавил.

— А под тралом сколько? — минёр с «Блестящего» подался вперёд.

— Полста саженей. Трос слушают на слух: поёт ровно — пусто, сфальшивил — зацепили.

Я говорил ещё с минуту: про буйки, про разворот на два корабля разом, широкий, чтобы не сложить трал вдвое. Стало слышно, как за переборкой шипит пар. Про буйки на океанской зыби меня не спросили. Про дно, под которое трал вешают, — тоже.

— Все вы там длинные разговоры развели, — пробурчал механик. — Вы нам про ночи, господа артурцы, а вы наши машины спросите. Двадцать тысяч миль без дока. На бумаге мне двадцать шесть узлов положено, а я командиру больше восемнадцати давать боюсь — подшипники на честном слове. Эскадренных — семь с половиной. Вот и вся наша сказка.

Семь с половиной. Я посчитал это при них и вслух.

— Тогда мой трал вам не годится, — сказал я. — Он считан под шесть. На вашем ходу он пойдёт поверху и ничего не тронет.

Механик положил ветошь на стол.

За столом ждали, что я поправлюсь. Минный офицер с «Блестящего» подался вперёд первым.

— Так углубите. Груза на трал добавьте.

— Углубим — оборвём. Трос считан под ту же шестёрку.

— А эскадре, стало быть, стать посреди моря и ждать, покуда вы протралите?

Это спросили от переборки — кто, я не разглядел. Шесть и семь с половиной не сходились ни при каком раскладе, и третьей цифры у меня для них не было. Я так и сказал, теми же словами: третьей цифры нет.

— Привезли нам шесть узлов через двадцать тысяч миль, — сказали от переборки же. — Уважили.

Молодой с облупленным носом опустил глаза в стол. Механик к ветоши не потянулся: она так и лежала, где он её оставил.

— Затем нас и прислали, — сказал я. — Чтобы вашу сказку с нашей сложить. У вас за кормой мили, у нас ночи. Порознь…

Механик вытер ладони ветошью, будто собирался здороваться заново, но ничего не сказал. Я не торопил.

На палубе, провожая, минный офицер тронул меня за рукав и показал подбородком на воду. От борта «Суворова» отваливала шлюпка под трёхцветным флагом — французский офицер в белом возвращался к своему малому крейсеру, стоявшему у входа в бухту.

— Третий раз на неделе, — сказал минёр. — Кланяется, обедает — и считает. Каждый день считает нам сутки: Париж телеграфирует ему, а Токио — Парижу. Досчитает — уйдём в Ван-Фонг, из Ван-Фонга обратно сюда. Так и стоим.

Шлюпка шла ровно, вёсла ложились чисто. Малый крейсер стоял у самой горловины бухты — там, где вчера вечером конвоир провёл нас мимо его борта, в кильватер, не зачехляя орудия. Мы шли тогда на просвет, минут двадцать, и на мостике у него стояли и смотрели.

Вечером я увидел то, на что оглядывался с первого часа. Эскадра к ночи умерла для глаза: ни огня, ни искры, город на воде стал чёрным берегом. И только «Орёл», мористее всех, зажёгся весь — якорные огни, палубное электричество, красная полоса подсвечена, точно пристань в престольный праздник. Госпиталь. Конвенция. Положено.

Я смотрел на эту гирлянду. Дозорному с моря не нужно видеть броненосцы. Достаточно видеть госпиталь.

У дежурного флаг-офицера я спросил, нельзя ли ставить «Орла» ночами в глубину бухты, за мыс.

— Госпитальное судно несёт огни по конвенции, — флаг-офицер поднял бровь. — Погасите их — и его вправе топить, как военный транспорт. Вы это предлагаете?

— Я предлагаю мыс. Между ним и морем.

— А я вам предлагаю, лейтенант, не учить эскадру международному праву. Дошли как-нибудь двадцать тысяч миль без артурских советов.

За спиной у меня кто-то сказал негромко, но внятно: «В Артуре, видать, и своей тени салютуют». Я козырнул и повернулся не через то плечо — к трапу потом вышло в обход рубки. Спина у меня до самого катера была деревянная.

У трапа меня нагнал Ставров — с папкой, в аккуратном чехле от брызг.

— Слышал про огни, — сказал он вместо прощания. — Напрасно вы так, Андрей Николаевич. Здесь не Артур. Здесь полторы сотни бумаг в сутки, и на каждой исходящий номер. Макаров вас держал за находку. Здесь на находку графы не заведено.

— Опись я уважаю, Аркадий Петрович. Сам веду.

— Ведёте, знаю. — Он поправил чехол на папке: уголок к уголку. — Оттого и говорю вам без канцелярии, по-старому знакомству: уймите ваши ночи, пока их вам не уняли. Не уймёте — вы дурно кончите.

— Учту, — сказал я. — После мая.

— Отчего же после мая?

— Примета такая.

Он посмотрел на меня внимательно, как на строку, не сходящуюся в итоге, козырнул и пошёл вниз, в свою бумажную вахту.

За мной прислали на рассвете — катер под флаг-офицером, без объяснений. Флаг-капитан ждал в телеграфной рубке, тесной от аппаратуры и от людей.

— Ваш Шанхай. — Он подал бланк, не здороваясь.

Депеша пришла кружным путём — Сайгон, французский провод, подпись консула. Свод скучнее некуда, как и учили: «Груз ушёл в четверг с полной водой, накладная на Формозу. Приказчик выехал следом, почтовым, на юг».