"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1064

Я расписался и потянулся за вторым листком.

Фельдшер вошёл сам, без доклада. Он только что вернулся с «Расторопного» и был в шинели поверх халата. Халат был не белый.

— Все трое лёгкие, вашбродь.

— Читал.

Он не уходил.

— Чем секло? — спросил я.

— Комендоров — мелочью с ихнего же кожуха. Повынимал, оба при орудиях. А кочегар…

— Что кочегар?

— Кочегару в спину село. Он от топки не ушёл.

— До перевязки?

— До перевязки. Я его на рассвете взял, как сменился. — Фельдшер помолчал. — Говорит: тяга.

Я отложил перо.

— Кто?

— Кочегар и два комендора, вашбродь.

— Это я в листке прочёл. Кто?

Фельдшер молчал. Он знал, куда вошло и чем вынимал. Фамилий он не знал.

Лобов достал книжицу, но открывать не стал. Назвал троих — фамилии, откуда родом, с какой вахты.

Я взял карандаш и записал за ним. Все три фамилии я слышал впервые.

Второй листок был угольный, и он был хуже. Форсировка котлов, дым и час полного хода съели за ночь трое суток экономического запаса. С теми двумя, что не досчиталась лопата, — пять. До Шанхая мы теперь дотягивали, до Камрани от Шанхая — уже нет, никакой экономией.

— В обрез позволят, — сказал Огарёв, когда мы сошлись днём бортами и он перепрыгнул ко мне со своим угольным листком. — До ближайшего своего порта, так у них писано. А где наш ближайший порт, Андрей Николаевич? То-то.

— Значит, грузиться будем по обстоятельствам. — Я разложил карту устья Янцзы на крышке светового люка. — В Шанхае стоит наш стационер. Интернированный, разоружённый — но стоящий там законно, с командой и, главное, с угольным довольствием. Уголь мёртвого корабля живому — это уже не бункеровка воюющего, это внутреннее дело русской казны.

— А соглядатаи? — Огарёв постучал пальцем по устью на карте. — Возле интернированного корабля год кормится вся здешняя агентура: каждый мешок с его палубы перепишут и взвесят. Уголь-то возьмём. А с углём — хвост до самой Камрани.

— Хвост при нас с самого Чифу, Пётр Ильич. — Я свернул карту. — Пусть хоть послужит: понесёт в Мозампо то, что мы захотим показать. А командир «Манджура» — старый канонерочный волк, он год смотрит на войну с якоря. Даст. Ещё и спасибо скажет, что при деле.

Огарёв ушёл к себе повеселевший. Лобов принёс мне на стол зазубренный кусок стали с палец — осколок, засевший в кожухе, — и положил без слов. Я подержал его на ладони: тёплый ещё от солнца, аккуратный, японской выделки. Я убрал его в ящик стола.

Вторая линия за завесой значила, что дорогу на юг стерегут не дозором — системой, и систему эту ставил человек, который думает, как я. Совпадений таких не бывает. Бывает почерк.

Устье Янцзы открылось на третьи сутки — жёлтой мутью на полморя, задолго до берега.

Мы подтягивались к Вусуну малым ходом, в очереди за лоцманом, между английским пакетботом и германским угольщиком, — три обшарпанных боевых кораблика в чинной купеческой веренице. На рейде дымили пароходы под пятью флагами; у дальнего берега серели чужие стационеры — английский, за ним кто-то двухмачтовый под звёздным полотнищем. С фортов Вусуна нас разглядывали в трубы; на сигнальной мачте пополз вверх флажный набор — запрос национальности, будничный, как «здравствуйте». Одинцов ответил флажным же порядком.

Лоцман поднялся к нам у самого бара — англичанин в клетчатом пиджаке поверх форменного кителя, багровый от речного солнца. Он взялся за штурвал сам, не спрашивая, глянул на жёлтую воду — и заговорил.

— Фрахты нынче безбожные, сэр. Страховые конторы за военный риск дерут втрое. Втрое, сэр, и ещё им кланяйся.

Я слушал так, как слушают погоду.

На баре он замолчал. Спицы пошли вправо, потом влево, потом опять вправо, по половинке; глаза у него остановились на жёлтой воде, и лицо сделалось скучное и точное.

— Японец у Пудуна, — сказал он, когда вода под скулой снова стала просто мутной. — Четвёртую неделю грузится и всё никак не догрузится. Странная, сэр, погрузка: ящики возят ночью.

— Ночью прохладнее.

— Ночью, сэр, не видно.

Отмель. Спицы. Молчание. Ниточку приходилось ловить заново, и уходила она всякий раз не туда, куда мне было надо.

— А на прошлой неделе, — сказал он, выходя на чистое, — по конторам скупали уголь. Кардифф, японский, всё, что было на плаву. Не поверите, сэр: не торгуясь.

— Кто скупал? — спросил я так лениво, как только сумел.

— А кто ж их разберёт. — Лоцман переложил руль на полспицы, обходя отмель, которую видел, похоже, сквозь воду. — Конторы подставные, деньги настоящие.

— И много осталось?

Он повернул голову. За всю проводку он в первый раз посмотрел на меня.

— А вам-то зачем, сэр?

Я поблагодарил его сигарой из капитанского запаса. Он взял её двумя пальцами, понюхал вдоль, спрятал в нагрудный карман и вернулся к штурвалу. До самого поворота фарватера он не сказал больше ни слова — ни про фрахты, ни про японца, ни про погоду.

Уже на малом, у поворота фарватера, Одинцов, не отрываясь от бинокля, доложил — начал по-служебному, кончил по-мальчишески:

— Вашбродь, на рейде за мысом… Наш. Андреевский флаг. Стоит под флагом, как на смотру.

Я взял бинокль. За жёлтой водой, на бочке, стояла белая канонерская лодка старой постройки — разоружённая, с зачехлёнными фундаментами вместо орудий, вылизанная до парадного блеска.

«Манджур». Год с лишним на бочке.

Я смотрел на этот флаг дольше, чем требовало дело. Потом отправил Одинцова вниз — готовить бумаги, а сам остался прикидывать, как просить уголь у корабля, которому запрещено воевать, для дела, о котором нельзя говорить вслух.

За кормой лоцманского катера от того же причала отвалил второй — низкий, серый, без флага. К нам он не пошёл. Он пошёл вокруг. Широкой дугой, борт к нам, неторопливо — заклёпки считал. На корме его сидел человек с этюдником и рисовал. Художник. На грязной портовой воде, в мартовскую сырость, спиной к единственному красивому виду.

«Смелый» отмахал семафором: «Гость?»

— Ответить: «Ценитель», — сказал я Одинцову. — И передать по отряду: чехлы с орудий не снимать, на палубах — порядок мирного времени. Пусть рисует.

Одинцов отработал флажками, и я видел, как на «Смелом» Огарёв, читая ответ, ухмыльнулся — до крыла мостика донесло.

Серому катеру предстояло сегодня же доложить куда следует: пришли, трое, потрёпаны, стоят смирно.

В Шанхае нас тоже ждали. Уголь. Ван. И тот, кто неделю назад скупил здесь весь кардифф, не торгуясь.

Глава 4

Уголь мертвого корабля

Двадцать девятого марта, с утренней водой, я съехал на «Манджур» — и встретили нас там так, будто год ждали именно этого катера.

Командир канонерки, капитан второго ранга с якорной цепочкой седины в бороде, выслушал меня, не дослушал и повёл показывать хозяйство. Хозяйство было образцовое и страшное: начищенная медь, выскобленные палубы, расписания вахт на переборке — и пустые орудийные фундаменты под чехлами, обмётанными по кромке, как обмётывают петли на парадном мундире.

— Двести шестьдесят тонн кардифа в ямах, — сказал он, притопнув по палубе. — Мне его жечь некуда: я на бочке до конца войны, катер да камбуз. Забирайте хоть весь. Одна беда, лейтенант: уголь-то мой, а вода вокруг — чужая. Таможня, консулы, портовые власти.

— Бумагой займётся консул. Сколько сможете отдать, не оголив камбуз?

— Двести двадцать. — Он ответил без запинки. И, помолчав, прибавил тем тоном, каким просят о повышении в должности: — Дозвольте грузить моими. Команда у меня без настоящей работы. Они у меня скоро палубу до дыр протрут.

К полудню у борта «Манджура» стояли наши миноносцы, и уголь пошёл — мешками, корзинами, по сходням, из рук в руки. Работали обе команды вперемешку, и я впервые за поход слышал, как матросы смеются.

Из ямы уголь подавал их комендор — пожилой, седой в щетину, приставленный при корабле без пушек к тому, что от его ремесла осталось: к весам да к счёту. Мешки он насыпал неполные, «чтоб человек мог бежать, а не ползти», и подавал наверх тем же движением, каким тридцать лет подавал в лоток картуз, — от бедра, с доворотом корпуса, без замаха. К третьему часу он не сбился с него ни разу.