"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1060

— Понял. Дойти, передать, отвечать.

— Теперь о том, чего в пакетах нет. — Макаров сел обратно и придвинул мне блюдце с колотым сахаром: пей, мол, разговор длинный. — Чифу вам знаком, а Шанхай — нет. Запомните: на телеграфе нейтралов тайн не бывает. Всё, что вы отобьёте по проводу, в Токио прочтут раньше, чем в Петербурге расшифруют. Потому по проводу — только условленное и только скучное: грузы, уголь, «следую далее». Всё живое — в голове и на словах, при личной встрече. Голову вашу, замечу, перехватить труднее, чем депешу, но и цена ей другая. Оттого идёте отрядом, а не в одиночку: три корабля — это три случая довезти.

Он сказал это ровно, как считают припасы, и я так же ровно ответил, что понял.

— И последнее. При штабе адмирала Рожественского вы найдёте знакомого. Капитан второго ранга Ставров переведён туда с зимы — по собственному его усердному ходатайству. Из Артура он убыл с аттестацией отменной; я сам её подписал. — В голосе его не было и тени раскаяния. — Грех было не подписать, лишь бы ехал. Скажу одно: в чужом штабе с ним не воюйте. Там вы гость, а он свой. Делайте дело — оно за вас довоюет.

— Он знает, что я иду?

Макаров взял с блюдца кусок сахару, повертел и положил обратно.

— В депеше о вашем выходе — грузы и число вымпелов, фамилий нет. Но вашу он прочтёт и между строк: читатель внимательный. — Он подвинул мне оба пакета разом. — Потому и говорю: не воюйте. Пусть читает.

— Есть не воевать в чужом штабе.

— Ну, то-то. — Макаров поднялся, и я следом. — И привести. Обратно пойдёте при нём: ваша дорога, ваши поля, ваш промер. Встречу эскадр назначаю не я и не он — её назначит противник, если сумеет. Наше дело — чтобы не сумел.

Он проводил меня до трапа сам. У поручня задержался, поглядел на юг, где за молом открывалась чистая вода, и сказал негромко, будто прикидывал погоду:

— Прошлой весной мне писали из Мукдена: продержитесь до осени. Нынче я сам пишу: продержусь до лета.

И ушёл вниз, не дожидаясь ответа.

К Вере я попал уже в сумерках — между погрузкой и последним докладом, в тот украденный у службы час, который мы за зиму привыкли не тратить на слова.

Она вышла из госпитальных дверей в накинутой поверх косынки шинели — в чьей-то большой, с чужого плеча, — и мы пошли вдоль ограды, по дорожке, где снег уже стаял и гравий держал шаг сухо, по-летнему. На третьем шагу она спросила:

— Когда?

— Послезавтра, с рассветом.

Шагов десять мы прошли молча.

— Отец Анатолий до Пасхи не венчает — пост, — сказала она наконец. — Я справлялась. Первый венчальный день будет на Красную горку, двадцать четвёртого апреля. Я и её посчитала.

— К Красной горке я не успею.

— Не успеете. — Она посмотрела на меня сбоку, и в ровном её голосе, которым она год командовала палатами, прошла трещина. — Уговор был — когда снимут блокаду. Блокаду сняли, Андрей Николаевич. А вас — нет.

— Вера…

— Я не в укор. — Она остановилась, повернулась и взяла меня за запястье — как берут пульс, привычно, не спрашивая. — Я в счёт. За вами теперь два долга: поход — казне, а венчальный день — мне. Казне отдадите первым, так заведено. Но мой день, — пальцы на запястье чуть сжались, будто ставили печать, — мой день я записала.

— Куда?

— Туда же, куда вы всё своё пишете.

Она отпустила руку, и мы пошли дальше. У поворота ограды она остановилась ещё раз — там, где из-за деревьев было видно госпитальное крыло с рядами тёмных окон.

— Сорок два человека, — сказала она, глядя на окна. — Столько у меня останется, когда увезут выздоравливающих. Сорок два, и каждому я обещала, что война для него кончилась. Так что не думайте, будто вы один уходите на службу, а я остаюсь ждать. Ждать я не умею и не собираюсь учиться.

— Знаю.

— Знаете, — согласилась она и пошла к дверям, ровно, не оборачиваясь, и уже через плечо, голосом старшей сестры на обходе, добавила: — Возвращайтесь целым.

Я довёл её до дверей. Прощаться при часовом она не стала — кивнула, как кивала раненым, которым завтра на перевязку, — и дверь затворилась. Я постоял с полминуты и пошёл вниз, к гавани. Дорога под ногами была сухая, весенняя.

Вечером накануне выхода я собрал командиров у себя — Огарёва и Вельского, при штурманской карте и жестяном чайнике, который Лобов раскочегарил до самоварного духа. Огарёв слушал, привалившись к переборке и полуприкрыв глаза; Вельский сидел прямо, и шею ему тёр воротник нового кителя.

Дорогу разложили по суткам и по углю: Чифу, вдоль китайского берега — Шанхай, оттуда большой переход к Аннаму. Ямы грузим под пробку да ещё мешками по палубе, как ходила через океаны Вторая эскадра, — некрасиво, зато без чужих портов, где каждый угольщик — соглядатай. Чужим не козырять: увидели дым — доложили, отвернули, сосчитали.

— А ежели бой навяжут? — спросил Вельский тем старательным голосом, каким на экзамене просят билет потруднее.

— А ежели навяжут, — сказал Огарёв прежде меня, с ленцой, глаз так и не открыв, — то навязавший об том пожалеет, но пакет всё одно поедет дальше. На том корабле, который целее. Так, Андрей Николаевич?

— Так. Пакет старше любого из нас. Заучите это, Сергей Павлович, крепче семафорной азбуки: придётся выбирать между мной и пакетом — выбор сделан заранее, и не в мою пользу.

Вельский поглядел на меня и записал в свою книжку — молодым почерком, с нажимом.

Потом — вахты, вода для котлов, сигнальные своды: у Второй эскадры они свои, и Одинцову было велено выучить разночтения назубок, чтоб при встрече не переспрашивать флагами на виду у всего света. Сизов доложил о торпедах — все восемь пересмотрены, зарядные отделения сухие. Крутиков прислал со «Смелого» ведомость, надписанную почерком, который читался как ворчание.

Командиры разошлись по катерам за полночь. В гавани стояла новая, непривычная тишина — без дальней канонады, без прожекторных лучей над сопками; просто ночь, просто вода, просто три миноносца под парами. У сходни Лобов вполголоса отчитывал молодого за неровно уложенные мешки с углём — по-хозяйски, со вкусом. Мешки перекладывали.

Вышли двадцать первого, с рассветом, как назначено.

Боны развели без гудков; провожатых на стенке было мало — война приучила город не махать вслед. На выходе, у кромки фарватера, из воды по-прежнему торчали мачты затопленных брандеров — обросшие, с сорочьими гнёздами сигнальных обрывков; лоцманы огибали их привычно, как огибают старое дерево на дворе. Одинцов у дальномера взял по Золотой горе первый замер — не по надобности, а чтоб рука вспомнила утреннюю работу, — и вполголоса продиктовал отсчёт сигнальщику. Створы остались за кормой, потом остался Тигровый, потом всё, что всю эту войну звалось у нас коротким словом «дом», сжалось в бурую полоску между морем и небом.

В кают-компании, за поздним чаем, Одинцов разбирал почту, взятую с последним катером, — на отряд уже шли газеты, письма, казённые пакеты, вся та бумажная кровь, которую год пережимала блокада. Английский лист из Чифу он отложил мне: там, между хлопком и фрахтами, стояла заметка на четверть колонки. «Адмирал Того с главными силами занял позицию, надёжно прикрывающую Корейский пролив. Компетентные лица в Токио выражают уверенность, что русская Балтийская эскадра будет встречена и разбита на подходах к Владивостоку, как то диктует военная необходимость и география».

Я перечитал дважды и отдал лист Огарёву — он как раз перебрался к нам с «Смелого» на вечерний доклад. Огарёв прочёл, хмыкнул и вернул.

— География, — сказал он со вкусом, будто пробуя слово на зуб. — Он ждёт их у пролива, потому что им положено идти во Владивосток. Так в его науке написано. А что им теперь есть куда идти, кроме Владивостока, — этого в его науке ещё нет. Опоздала наука.

Я забрал у него лист, отчеркнул ногтем строку о проливе и отдал Одинцову:

— Подшить к бумагам для адмирала. Пригодится.