"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1043

— Слыхал, что штабные говорят? — сообщил он мне как-то поверх борта, распаренный, в одном кителе на морозе. — Говорят: зима — союзник осаждённого. Дурни. Зима — союзник того, кто дождётся весны. А это ещё вопрос очереди.

Очередь мы держали как умели: дозоры, промеры, учебные тревоги — по две в ночь, покуда новобранцы не выучились одеваться раньше, чем просыпаться. Война притихла, но не ушла: за хребтами она стояла и считала, как считали мы.

Ставров напомнил о себе бумагой: комиссия по взаимодействию затребовала «полную схему секторов морской поддержки с приложением исходных расчётов». Исходных расчётов. Он всё ещё копал там же, где копал год, — тихой сапой, не спеша. Я отправил схему без исходных расчётов, сославшись на их черновой характер, и подшил копию запроса в папку. Папка за год стала толстой, как вахтенный журнал. Ей предстояло стать ещё толще: такие люди не бросают своих раскопок. Но это была уже забота будущего года.

Веру я встретил на Морской, у госпиталя, — она шла с дежурства, в шинельке поверх платья, и снег ложился ей на косынку и не таял.

— Говорят, вы теперь ходите под обстрелы смотреть пейзажи, — сказала она вместо здравствуйте. Госпитальный телеграф работал быстрее казённого.

— Сектора, Вера Алексеевна. Я ходил смотреть сектора.

— Разумеется. — Она поправила косынку, и глаза у неё были серьёзные и совсем не строгие. — Послезавтра сочельник, лейтенант. Доживите до него без секторов. И до весны — тоже.

— До весны — это приказ?

— Это просьба. — Она уже шла дальше, но на полушаге обернулась: — Приказы вам пусть отдаёт командующий.

Командующий отдал свой приказ через два дня, и приказ этот касался всех.

В Морском собрании набилось столько народу, сколько эти стены не видели с довоенных балов: моряки, гарнизонные, доктора, интенданты. Свет горел вполнакала — берегли; на стенах, между старыми картинами, висели теперь карты. Слух о депеше обогнал саму депешу на полдня, и зал стоял в нетерпеливой, шевелящейся тишине — как строй за миг до подъёма флага.

Флаг-капитан прочёл депешу, пришедшую через Чифу: вторая Тихоокеанская эскадра, вышедшая с Балтики второго октября, благополучно обогнула мыс Доброй Надежды и идёт Индийским океаном; к Рождеству ей быть у Мадагаскара. Государь благодарил Артур за Высокую. Флоту предписывалось: держать крепость и рейд до соединения эскадр.

Собрание не кричало «ура». Собрание выдохнуло — разом, одной грудью, как выдыхает шлюпочная команда, когда вельбот наконец сходит с мели. Потом уже кричали, и качали кого-то, и Макаров, ждавший тишины, сказал в неё одну короткую вещь: год мы стояли одни — весной нас будет двое.

Мы вышли с Огарёвым на набережную. Мороз стал крепче, и рейд лежал перед нами до самого горла прохода — серый, спокойный, курящийся морозным паром, с тёмными тушами броненосцев на бочках. Живая эскадра. Целая крепость. Живой генерал на живых фортах. В моих несбывшихся книгах у этой зимы не было ни одной из этих строк.

— К весне, стало быть, — Огарёв щурился на проход, за которым начиналось зимнее открытое море. — Придут наши с Балтики, и пойдёт потеха. Дожить бы.

— Доживём, Пётр Ильич. Нам приказано.

Он хмыкнул, поднял воротник и пошёл к катеру. А я постоял ещё минуту, глядя туда, где за проходом, за тёмной полосой воды, лежало зимнее Жёлтое море. Где-то за ним, за двумя океанами, дымила навстречу нам половина Балтийского флота. Где-то ближе, у Эллиотов, считал и пересчитывал свою арифметику Того — и арифметика эта с каждым днём сходилась для него всё хуже.

Время, которое всю осень работало на осаду, развернулось, как разворачивается течение в проливе. Теперь оно шло к нам.

Наше дело на эту зиму было простое, и я записал его вечером в книжку — последней строкой года, одним словом: достоять.

Глава 25

Сочельник

Ёлку для госпиталя добывал весь мой отряд, и операция эта готовилась серьёзнее иного дозора.

Беда была простая: на Квантуне не растут ёлки. Квантун вообще небогат деревом, а то, что росло, за год войны свели на блиндажи и гробы. Разведка — Гаврилов божился, что видел с дозора, — донесла о трёх соснах в распадке за Голубиной бухтой, на ничейной, простреливаемой земле. Сосна не ель, возразили ему. Раненым, ответил Гаврилов с достоинством, разбирать не приходится, а игрушки всё одно вешать на что-то надо.

За соснами пошли ночью, на шлюпке, четверо охотников с топором. Я это самовольство разрешил, потому что запретить не смог бы при всём желании: у людей, месяц копавших, стрелявших и хоронивших, завелось наконец дело, от которого светлели лица. Огарёв вызвался прикрывать — вывел «Смелого» на створ бухты и простоял там два часа, делая вид, что это плановый дозор, а не караул при ёлке.

Ждать шлюпку на мостике было тяжелее, чем ходить самому. Ночь выдалась тёмная, новолунная — для такой прогулки лучшей не выдумать, да только пулемёту над распадком луна и не нужна: ему хватало ракет. Всякий раз, как за берегом что-то стукало, я мысленно хоронил четверых добровольцев и сочинял письмо их матерям — про сосну. Стук оказывался то льдиной у камней, то самим топором. В четвёртом часу шлюпка вывернулась из тени берега, сидя в воде по самые борта.

Вернулись все четверо — мокрые, торжественные, с сосной в два человеческих роста и с добычей сверх плана: охапкой лап со второй сосны, «на гирлянды», как объявила боцманская наука. Огарёв, приняв их на борт, обругал каждого в отдельности и всех вместе — так, как ругался у него на памяти моей только самый ближний круг: свои.

Сосну сдавали в госпиталь всей делегацией. Завхоз, отставной кондуктор с деревянной ногой, обошёл дерево кругом, потрогал хвою и спросил строго, где брали. «Где брали, там больше нет», — доложил Гаврилов чистую правду. Сосну приняли по описи, как берут боевое имущество: одна штука, зелёная, с довеском.

Пока отряд наряжал её гильзами от револьверных патронов и звёздами из консервной жести, я сидел над бумагами, от которых не светлело ничьё лицо.

Интендантские сводки к сочельнику сошлись в одну простую кривую, и кривая эта шла вниз. Шестидюймовых гранат — на столько-то стрельб при нынешнем расходе. Угля — до марта, если не гонять машины. Муки — тоже до марта, если не прибавлять пайка; мясо в сводке не значилось вовсе: мясо в крепости с осени значилось лошадьми. А до соединения с Рожественским — как до весны, и весна в этих сводках не стояла ни одной строкой.

Море, однако, не было заперто. Блокада после ноября держалась вполсилы: Того берёг корабли к встрече Второй эскадры, у Эллиотов несла службу одна дежурная смена. А ночами вдоль корейского берега, как сто лет до всякой войны, ходили китайские джонки — в Чифу и обратно: ни дыма, ни силуэта, циновка да парус. Тропы у того берега я тралил и промерял всю осень сам.

Замысел я доложил Макарову в сочельник, перед вечерней. Ночной коридор: джонки из Чифу, груз — пироксилин, медикаменты, мука; проводка нашими миноносцами от точки встречи по протраленным тропам, приёмка в Голубиной. Большего, чем ручеёк, эти паруса не потянут. Но ручей, который течёт всю зиму, к марту наполняет цистерну.

Макаров слушал, по своему обыкновению, глядя не на меня, а в карту, и пальцы его выстукивали на столе что-то маршевое.

— После праздников доложите планом, — сказал он. — С расчётом на месяц. И, лейтенант… — он поднял глаза, — ручей ваш понадобится раньше, чем вы думаете. Сводку по снарядам видели? Вот. Праздновать — празднуйте. А замысел держите под парами.

Уже отпуская меня, он постучал пальцем по сухопутной части сводки — там, последней строкой, значился Водопроводный редут: сентябрьская заноза, с которой японец просматривал тыл соседнего форта.

— Роман Исидорович просил передать: к его делу ваши трубы Гобято тоже будут надобны. К какому делу — узнаете от него. — Макаров вернулся к бумагам. — Этот заноз подолгу не носит.

Рождество пришло в крепость тихим, звонким от мороза, и на одни сутки война как будто согласилась подождать за дверью.